Моя маленькая

"Цирк уродов" уехал на неделю в Питер. Господи, каким же это было счастьем. Даже не счастьем — подарком. Эта неделя была ей необходима. Просто, чтобы прийти в себя. Все обдумать. Это хорошо звучало — обдумать. На деле думать хотелось как можно меньше. Все мысли настойчиво крутились вокруг последнего вечера на студии. Саша, ты что? Саша… Посмотри на меня. Его не было уже четвертый день. Его не было, а ей стало легче… Легче дышалось, легче ходилось, легче вставалось по утрам. Все было как раньше. Ну, почти. Она не тосковала, не плакала в подушку, не сидела в обнимку с телефоном вечерами. Она радовалась этому временному спокойствию. Прав был отец. Тысячу раз прав. К черту все! Их много, а ты у себя одна. Все было, как раньше. Все, если бы не тот вечер. Он лез в сознание настойчиво и неустанно. Стоило отвлечься, задуматься на мгновение, перед глазами снова возникал харизматик с той зареванной девушкой. Он что-то шептал ей на ухо. Быстро, сбивчиво. Шептал и гладил по голове. Саша жадно всматривалась в их лица, вслушивалась в их разговор, но понять не получалось. Чтобы не думать, она изводила себя работой. Торчала на студии до полуночи. Входила в дом, скидывала куртку и ботинки и падала замертво. Саша взяла дополнительные смены. Работала все выходные. Есть почти перестала — времени не было. Да и нечего было — в холодильнике подсыхал лимон недельной давности, вот, собственно, и все. Леша радовался, Аллка побаивалась. Да, что там Аллка… Шатохина, которую не интересовал никто, кроме собственной персоны, начала поглядывать на нее с опаской. — Саш, может, случилось что? Может, я могу помочь чем-то? — Помочь? Посидеть спокойно можешь пятнадцать минут? Лучшая помощь. Саша мысленно себя одернула. Что на людей-то бросаться? Волнуется человек. — Прости, Наташ, я не хотела, — она потерла глаза и посмотрела на удивленную Шанти. — Я просто очень устала. Шатохина часто заморгала. — Знамо дело! Ты хоть ночевать-то домой ездишь? Или тут, под лестницей? Наташка элегантно поднялась со своего особенного стула и подошла к ней. — Знаешь, ты поезжай домой сейчас, оk? С Лешей я поговорю. Саша не стала возражать. В самом деле, нужно было отдохнуть. Она давно потеряла счет дням. Сегодня, кажется, суббота или пятница? К черту! Без разницы. Она плелась по парковке к своей машине. Обычно она, не выносившая спертого запаха бензина и дизеля, добегала до нее и быстро усаживалась в салон, но теперь сил на такие пробежки не было. Остановившись рядом с магазином, она через силу заставила себя вылезти из машины и войти внутрь. Ходя по торговому залу, она как сомнамбула невидящими глазами смотрела на ценники, что-то складывала в тележку. Сливки, помидоры-черри, филе лосося, упаковка яиц… девушка на кассе просила карту лояльности, Саша долго рылась в кошельке, но найти ее так и не смогла. Какой-то мужчина, стоящий рядом услужливо протянул свою. Саша не помнила, поблагодарила ли его. Сквозь стеклянную стену магазина она видела свою пятиэтажку, свои окна на третьем этаже. Все мысли были только о том, как быстрее оказаться там. За этими окнами. Войдя в дом, она быстро запихнула в холодильник все, что купила, а после, не раздеваясь, залезла под плед на диване в гостиной и сразу же заснула. Снова тот вечер. Снова харизматик. Он рядом, прижимает ее к себе и гладит по волосам. Ну, что ты… что ты, дурочка, а? Саша пытается всмотреться, разглядеть его глаза, но вокруг нее все плывет. Она плачет, кажется, но не задыхается. Стучат в дверь. Евгений Александрович, пять минут. Они оба вздрагивают, но не отстраняются друг от друга. Она приходит в себя первой. Постой спокойно, я быстро. Это легко сказать, но не сделать. Руки трясутся — кисть падает. Нет, не получится ничего… нельзя так. А потом он сжимает ее запястье и поглаживает его большим пальцем. Успокойся… успокойся, любимая… тихо-тихо-тихо… все хорошо… успокойся, любимая… Она слышит эти слова, но старается не думать о них. Она об этом подумает, но не сейчас. Сейчас нужно просто закончить. Евгений Александрович… Сейчас… сейчас, иду уже. Хочется вцепиться в его плечи и умолять остаться. Он должен идти, его уже позвали, кажется, не один раз. Он торопливо ее целует и исчезает… Саша открыла глаза. Минут пять она приходила в себя. Сколько времени? А день? Какой сегодня день? На улице еще было темно. Она нехотя поднялась и поплелась в ванную. В коридоре она достала из сумки мобильный телефон. На дисплее горел значок пропущенного сигнала будильника. На часах половина девятого. Она проспала до половины девятого утра. Сегодня воскресенье. Можно остаться дома. Нужно остаться дома. Нужно убраться. Нужно привести себя в порядок. Нужно вымыть таз кистей. Нужно сделать чертову уйму дел, а руки опускались. Из зеркала на нее смотрела вымотанная осунувшаяся женщина с запавшими глазами, словно она лет на пять постарела за эту неделю. Скинув одежду, Саша встала под душ. Душ, потом кофе. Крепкий, с жирными сливками, с сахаром. Это пока. Чтобы мозги встали на место. Позже, сидя за столом, промакивая полотенцем мокрые волосы, Саша устало окидывала взглядом запущенную квартиру, многочисленные чашки с намертво въевшимся налетом, в ванной ждала своего часа корзина с грязным бельем, на всех стульях в доме висели блузки, джемперы, джинсы. Сегодня она наведет порядок и приготовит ужин. Нельзя же так себя запускать. А потом? Что будет завтра? А послезавтра? Решение пришло быстро. Решение, которое все ставило на свои места. А нужно-то было всего лишь выспаться. Отдохнуть. Она уйдет. Так больше нельзя. Завтра же пойдет к Леше и скажет об этом. Скоро. Скоро все это закончится. Не будет подъемов ни свет ни заря. Не будет рабочего дня по пятнадцать часов. Не будет беготни по студиям. Не будет постоянного перманентного сумасшедшего дома. Не будет мерзости и пошлости. Не будет истерик Беляевой, амбиций Шатохиной, и… трясучки не будет перед его дверью. Глаз этих свинцовых не будет. К черту все! Она снова будет жить, а не выживать. Вспомнит, что такое театр, книги, свежий воздух, нормальный обед и ужин. Клиентов растеряла? Наберет! Один раз получилось, и теперь получится. Хватит на ее век и невест и выпускниц, с таким-то бэкграундом — личный визажист Шанти… Вдруг, не к месту, вспомнился сон и быстрый сбивчивый шепот: все хорошо… успокойся, любимая… Выть захотелось. Громко и в голос. От собственной глупости и бессилия. Нет. Все! И шепота этого тоже больше не будет. Мыслей бесконечных. Самоедства постоянного. Все! С того самого момента, как проснулась, Саша не сидела ни минуты. Весь день в ванной работала машинка, шумел пылесос, в посудомойке полоскались чашки с налетом недельной давности. Часа два она мыла и раскладывала кисти на туалетном столике. Ближе к шести вечера, квартира на Делегатской снова стала похожа на дом, а не на ночлежку. Чистотой сияли полы и все поверхности в гостиной и кухне. Саша окидывала взглядом результат своих усилий с нескрываемым удовольствием. Осталось приготовить ужин. Запечь рыбу — двадцать минут. На этом сегодняшний марафон будет окончен. Теперь так будет всегда. С сегодняшнего дня в ее жизни все снова тихо, размеренно и упорядоченно. Словно в насмешку над этими манифестами, раздался неожиданный телефонный звонок. Номер не определился, но голос она узнала сразу. — Сашенька, это я… Успокойся… успокойся, любимая… тихо-тихо-тихо… все хорошо… успокойся, любимая… — Да, Евгений Александрович, добрый вечер. Они никогда не говорили по телефону до этой минуты. Это оказалось значительно проще: нет его глаз, нет его рук, дыхания его нет. Все это где-то там, далеко. А здесь, с ней, на ее кухне, только его голос. Этот голос неделю назад назвал ее любимой. Впервые в жизни. Марк так не говорил никогда. Это хорошо, что он позвонил. Сказать в глаза она бы не решилась. — Мы снова на «вы»? Нам нужно поговорить. Нет, харизматик. Наговорились уже. — Не нужно. Евгений Александрович, давайте жить дальше. — Что?.. Что это значит? — Ровно то, что сказано. Давайте жить дальше, это будет разумно и правильно. Вот и все. Не будет больше сбивчивого шепота. И его теплых рук больше не будет. — Ты понимаешь, что несешь? Саша почувствовала нарастающий ком в груди и нащупала ингалятор в кармане халата. Успокойся… успокойся, любимая… тихо-тихо-тихо… все хорошо… успокойся, любимая… — До свидания, Евгений Александрович. Вот и все.

***

— Да ты что, Ананьевская? Ты соображаешь, что делаешь? Ты ж меня без ножа… Напротив нее сидел ошарашенный злой Леша и с нескрываемым ужасом смотрел на лежащий перед ним обходной. Леша разменивал уже пятый десяток, имел типичные для своего возраста глубокие залысины, порядком поседевшую реденькую бородку и отвратительные вечно мокрые следы подмышками на хлопчатобумажной неизменно серой футболке. Числился Леша художником-постановщиком, а работал всем понемногу: чуть-чуть осветитель, чуть-чуть оператор, чуть-чуть редактор и таковая прочая. Саша молчала. Отчасти потому, что говорить было нечего, отчасти потому, что все эти вспышки праведного гнева она наблюдала уже не первый год. Леша быстро загорался и быстро остывал. Вот чего у него было не отнять, так это умения быстро собраться перед лицом надвигающегося апокалипсиса. Поблажив для проформы, он мгновенно сосредотачивался, отдавал необходимые распоряжения, делал важные и нужные звонки, куда-то бежал, с кем-то говорил. После этого все если и не стабилизировалось окончательно, то, по крайней мере продолжало худо-бедно функционировать. — Меня же твои бабы на сувениры порвут! А на вечер я кого оставлю? — Аллку, — спокойно произнесла Саша. — Аллку, блядь! — на висках у Леши появилась испарина. — Она, что, раздвоится? Раздесятирится?! Саша удивленно подняла на его глаза. Нет, крепким словцом Леша не брезговал, но и не злоупотреблял. У него даже матерок был как-то собранно и по делу. К подобным выражениям Леша прибегал тогда, когда совсем доходил до исступления. Он придвинул к себе обходной и даже уже потянулся за ручкой, но тут посмотрел на нее и решил предпринять последнюю попытку: — Может, хоть приходящим, а, Сань? — Нет, Алексей Викторович. Только уходящим, — Саша сдержанно улыбнулась, чем, надо полагать, еще больше разозлила взвинченного Лешу. — А, хрен с тобой. Вали, куда хочешь, — Леша быстро поставил сверху небрежную подпись и протянул ей многострадальную бумажку. — Спасибо, — Саша направилась к выходу. Уже в спину Леша беспомощно бросил: — Удачи не желаю. Саша обернулась на пороге. — А я вам желаю, Алексей Викторович. Удачи и терпения. Все. Свобода. Свобода!