Моя маленькая

— Славик, мы с тобой перед отъездом мало-мало повздорили, ты не серчай, лады? — Жека, полвторого… — Каюсь, — он поднял взгляд на часы в гостиной. В самом деле, полвторого. — Я быстро. Спросить хотел, когда твоей депутатке подарок нужен? — Кандидатке, — оживился Славка. — Да, один хрен. Когда? — В пятницу. Нешто надумал? — Ну, можно и так сказать. И знаешь еще что, звякни завтра Мохову в Нижний, скажи, буду к ночи ближе. — Чего это ты вдруг так? — Отдохнуть хочу. — На площадке отдохнуть? — Да, на площадке. Тут все равно недели три будут питерский материал крутить, а мне дух перевести нужно. — Ну, добро, переводи. До побачення. — Ага, до него. Если завтра в Новгород, то собраться нужно. Успеется еще. Сейчас было просто необходимо лечь на любимый жесткий матрас и ноги вытянуть. Перед Леночкой извиняться придется. Извинится — не убудет. Леночка — чудо, но нет у нее пока стольких входов и выходов, как у тертого Славика. Появятся со временем, это дело наживное. А пока старый добрый Славик полезнее. Новость про депутатку, или, как там ее, кандидатку, Славика явно порадовала, уже прикинул, небось, сколько после этого вечера он лично положит в карман. А вот от Мохова директор был не в восторге. Мохов был из творцов. Из тех самых,принципиальных, которые никогда сыто не жили. Таких, как Славка, он не переносил. Именно с легкой руки Мохова за Славиком закрепилось прозвище «сутенер». Славик, в свою очередь, не менее горячо презирал шизанутого гения, неспособного наскрести даже на приличное пальто. Бесполезно было объяснять директору, что есть люди, для которых пальто, это просто пальто, а не способ самоутвердиться. Пальто, в понимании этих людей, должно быть просто теплым, а не от Brioni. Славик свято чтил основной принцип капитализма: любой труд должен быть оплачен. В случае с Моховым, выходило, что за свой труд еще и доплатить придется — транспортные расходы за свой счет. Да и неловко было брать те гроши, которые Мохов именовал гонораром. Это был этакий жест доброй воли. Такие работы создавали капитал иного рода — в будущих интервью модным кинохроникерам можно будет козырнуть тем, что вот де работал с таким неоднозначным, талантливым и недооцененным. Работал из чистой любви к искусству, лишь за возможность прикоснуться к прекрасному. Строго говоря, это было почти правдой. Его шкурный интерес был лишь в одном — отсрочить свое появление на студии. Ну и, может быть потом, в его восьмидесятилетний юбилей, его будут вспоминать именно по этой роли второго плана, чем черт не шутит? Он играл у Мохова деревенского старосту, якобы, продавшегося немцам во время войны. Всеми презираемый, всеми проклинаемый. А потом этот предатель, в одиночку, помогает бежать из деревни детям, которых немцы должны были отправить в Германию. И раненых партизан прячет у себя на дворе. Ну, а когда деревню заняла доблестная краснознаменная, его, как предателя, по закону военного времени. Вот и весь сказ. Экранного времени немного, в гриме, который предполагал бородищу на пол-лица, его и узнать-то можно было с трудом, финансовой выгоды никакой, но он ухватился. Состав собрался добротный, да и роль оказалась глубже, чем сначала кажется. У грубоватого деревенского мужика Григория имелась в анамнезе и несчастная любовь, про которую по ходу повествования рассказывалось флэш-бэками. А еще, когда увидел себя в отснятом материале на экране — глаза Григория перед смертью, показалось, что не зря топтал землю больше полувека. Еще в финале Мохов придумал сильную сцену: когда его тело валялось рядом с комендатурой, и все боялись подойти к предателю, спасенные им дети — два сопливых пацана и худенькая девочка-подросток, волокут его в лес, жгут костер, отогревают промерзшую землю и по очереди копают ему могилу. В Новгород сбежал следующим вечером. В, прости господи, бизнес-классе «Стрижа». Даже сказать смешно. Бизнес-класс отличался тридцатью лишними сантиметрами между спинками кресел, вот, пожалуй, и все. Черт с ним, четыре часа можно и потерпеть. Уезжал быстро, второпях, словно, правда, бежал. Никому и не сказал, кроме Славки. В поезд сел, как только объявили посадку и полчаса подгонял минуты до отправления. Теперь ленинградская мысль «найти и поговорить» казалась нелепой. Стоило о ней подумать, как в голове ясно слышалось спокойное, уставшее «разумно и правильно». Давайте жить дальше, это будет разумно и правильно. От этой фразы начинало давить на виски. Всякое случалось за столько-то лет: им пренебрегали, он сбегал. Но, тогда как-то попроще было. Не было ощущения, что свежуют заживо. Он десятки лет отращивал непробиваемую шкуру, а она с ней справилась до смешного быстро. И просто — одной шелестящей фразой. Все, за что он изо всех сил цеплялся последние месяцы, она просто перелистнула. И пошла вперед, а он все топчется на месте. Распустил сопли, кретин, крылья расправил, а тебя махом на грешную землю вернули. Проехали, дорогой товарищ. Дальше живем! Да, права ты, девочка! Тысячу раз права. Это разумно, правильно. Только, как это — дальше? Расскажи. Не могу я дальше. Залип. Сломался и не двигаюсь. Чем больше он думал об этом, тем сильнее хотелось нажраться до скотского состояния, чтобы на следующее утро трещащая башка и тахикардия вытеснили все мысли, кроме как о таблетке аспирина и глотка холодной минералки. Звучало соблазнительно, но вписать это мероприятие в рабочий график не получалось. Такие фортели до тридцати хороши, а сейчас после такого загула дня три детокса нужно. Поэтому он забивал пустоту внутри примитивной моторикой. Днем уродовался в спортзале до седьмого пота, успел скататься к родителям, перебрал два шкафа со шмотьем, чтобы собрать сумку. Через два часа он приедет в гостиницу, постоит под душем, поспит часов пять и к станку. План готов — на рефлексию времени не будет. На станцию Мохов приехал за ним сам. Издерганный, тощий — в чем душа, еле стоящий на ногах от усталости, не вынимающий сигарету изо рта. — Ты как, Жека, завтра к шести поднимешься? — А что, выбор есть? — Нет, Женек, нету. Завтра, засучив рукава. Очень скоро его поглотила эта сумасшедшая атмосфера: смены по семнадцать часов; обед в лесу на коленках; Мохов, носящийся по площадке и выкуривающий по три пачки в день. Никогда прежде ему не работалось так легко. Он был готов торчать на площадке двадцать четыре на семь, готов был пахать до упаду, лишь бы заглушить тихий шелестящий шепот в голове. Мохов был в восторге. — Так! — орал он оператору из последних сил, — сейчас ракурс на Григория, потом перестановка и на этих двух. Здесь делаем средний и сразу крупнячок. Глаза ловим. На перерыве он дружески похлопал его по плечу. — Молодец, Женек, попал, так попал! — Ты о чем, Сереня? — Ну, как о чем: вот, Гришка твой от своих демонов бежит, понимаешь? А ты вдруг из Москвы сорвался на две недели раньше срока, без объявления войны… вкалываешь, не разгибая спины, отмалчиваешься, в перерыве телефон из рук не выпускаешь… Тоже бегаешь? — Бегаю, Серень, бегаю. — Ну, вот! — просиял Мохов. — Вот и отлично! Он выбил из пачки очередную сигарету и на бегу схватил за рукав помрежа. — Узнай, что там у звуковиков с ветрозащитой? Помощник быстро кивнул и побежал дальше, а Мохов снова обернулся к нему. — Женек, сейчас можно минут сорок пошабашить, там девки картошку с селедкой принесли. А потом в кадр. Он сидел на раскладном пластиковом стуле с приклеенными седыми лохмами и бородой, в льняной крестьянской рубахе и старой куртке сверху, ел картошку с селедкой и луком из пластиковой тарелки и был почти счастлив. От мысли, что через два дня нужно будет все бросить и ехать развлекать очередную гоп-компанию сытых рож, начинала болеть голова. Поехал. Отработал. Обещал ведь. Нужно было возвращаться. Телефоны разрывались. На студии ждали. Он не рисовал в сознании их встречу, не придумывал длинных речей. Строго говоря, в последнюю ночь перед возвращением в Останкино, он решил, что последует ее совету — выберет «разумно и правильно». Сможет? Выдержит? А какие варианты? Накрыло позже, на следующий день. Он хорошо выспался. Проспал почти до полудня, потом полчаса дорожки, контрастный душ, кофе и омлет. Едва схватившийся. Костюм висел в чехле на вешалке в прихожей, под ним сверкали наполированные пуховкой ботинки. Все было готово, а до вечера еще далеко. Сколько прошло времени с того момента? Неделя, неделя и неделя. Месяц, без малого. Давайте жить дальше. Не жилось. И не дышалось. До одури хотелось обратно, в тот вечер. Снова прижать к себе. Вдохнуть запах, ощутить вкус. Маленькая моя… моя маленькая… Саша… Я скучаю по тебе. По твоим глазам скучаю. Сумасшедшие глаза — зеленые с огненными крапинками. Еще у тебя шрамчик над верхней губой. Крохотный, почти незаметный — тоненькая белая ниточка. Его можно разглядеть только, если стоять близко-близко. Сашенька, я же с ума схожу… Он сидел на низком гримерном стуле, смотрел в потолок и прислушивался к шагам. Ладони вспотели, и он быстро вытер руки о джинсы. За дверью кто-то с кем-то спорил, кто-то куда-то бежал, кто-то что-то тащил. Только ее шагов не было слышно. Легких, быстрых, целеустремленных. Их не было. Потом послышался чей-то смех, и вдруг дверь открылась. Он обернулся. — Ты? Почему ты? И без того лупоглазая, девка еще сильнее выпучила на него глаза. — А кто должен быть, Евгений Александрович? Она растерянно замерла на пороге, не решаясь войти. — Саша… Где Саша?!.. — Саша здесь больше не работает, — нерешительно произнесла девка, все еще стоя в дверях. — Как это, «не работает»? Что это значит — «не работает»?! На его крик прибежал Леша и почти втолкнул девицу в гримерную. — Евгений Александрович, у нас какие-то проблемы? — У нас проблемы?! Проблемы у нас?! Где мой гример? Леша схватил девицу за локоть. — Аллочка сейчас все сделает. Девчонка чуть не плакала. — Евгений Александрович, у нас времени мало, — слезливо протянула девчонка и тронула его за плечо. — Убери от меня руки! — рявкнул Самиров, — Саша где?! — Саша ушла, но Аллочка… — Как ушла? — Ногами, Евгений Александрович, пятнадцать минут до эфира, прошу вас — сядьте, — взмолился Леша. Самиров снова опустился на гримерный стул. — Кто-то знает, где она живет? — он глянул на девицу, — У тебя есть ее адрес? Девка испуганно замотала головой. — В кадрах должен быть, — вставил Леша. Девка спешно заправляла за воротник салфетки, а он схватил со стола телефон. — Славик… Славик, послушай… помнишь ту рыженькую, у Азарова, ну да… Славик найди ее адрес. Сейчас найди!!! Саша. Фамилия… Какая фамилия, откуда мне знать? — А-ананьевская, — заикаясь, выдавила девка. Он поймал ее руку и спешно поцеловал. Девчонка, кажется, вовсе лишилась дара речи. — Саша Ананьевская. Откуда я знаю?! Да, что, у нас их двадцать что ли работало?! Звони. После эфира звони. Да… Да! В любое время… Жду!