Моя маленькая

После эфира Славка вез его домой. — Ты узнал? — Нет. — Почему? — Ты удивишься, но некоторые люди работают с девяти до семи. — Какие люди, что за херня?! — Административно-хозяйственные службы, Женек. Отдел кадров в их числе. — Твою ж мать! А звучит красиво! Административно-хозяйственные… Администрация. Начальство. А мы кто? Я кто?! Дежурный клоун?! — Истерику прекрати! — рявкнул Славка. — Жека, есть что-то, о чем мне нужно знать? — Мне нужно знать! Это мне нужно знать, Славик! Ее адрес! Славка довез его до Ордынки, остановился, а потом выдал до того смешную фразу, что Самиров даже не сразу нашелся с ответом. — Может посидеть с тобой? Неудобно было смеяться. Товарищ-то из самых лучших побуждений. — Чего? И что делать планируешь? Одеяло подтыкать? Сопли вытирать? — Да, иди ты! Придурок! Он поднял большой палец вверх. — Иду, Славик, уже иду. Дома он пару раз подходил к барному шкафу, но напиться так и не решился. Открыл настежь все окна и курил, пока не понял, что глаза закрываются. Проснулся к одиннадцати. Сварил крепкий кофе и опять залез под одеяло. Мыслей не было. Ни единой. Пустота. Он сильно замерз — вчера так и заснул с открытыми окнами. Надо бы в ванной полежать, погреться, но выбираться не хотелось. Он сделал глоток кофе и машинально потянулся к журналу на прикроватной тумбе. А, снова ты, болезный? Ну, ты дал, родной. Набросил на вентилятор по полной. Молодца! Уже неделю не утихала шумиха вокруг возвращения его коллеги в родные пенаты из сытой Швейцарии. Вернулся товарищ, спустя десять лет, постаревшим и потасканным. Они ведь ровесники почти, этот старше-то всего на три года, а кажется лет на пятнадцать. Говорят, сложнее всего пережить чужой талант… Нет, неправда. Вот этот… Талантливый, черт! Физиономия смазливая, простецкая. Такое лицо из девяностых. Первый парень на раёне. Лепи, что хочешь: хорошего мальчика, главаря шайки, рыцаря в сияющих доспехах, рэкетира, детского врача, частного детектива — он все мог. И мог потрясающе. Верили ему. Да и как было не поверить? Самиров смотрел его «Разговор», где к нему приходит его уже взрослая дочь, о которой он ничего не знал. Приходит под видом журналистки и начинает задавать вопросы, постепенно подводя его к тому, кто она. Нужно было видеть, как он смотрит на сидящую перед ним девушку, а глаза наполняются слезами. Ни написать, ни рассказать о таком невозможно. Нужно просто видеть. У самого подбородок против воли начинал дрожать. Дали товарищу и «заслуженного», и «народного». В профессии состоялся, на низкопробное дерьмо никогда не разменивался. Фильмография — дай бог. Режиссеры с ним такие работали, что из любой бездари звезду склепают, а уж из этого… Дом — полная чаша. Трех деток нашлепал, причем с одной-единственной горячо любимой женой. На всех фотографиях всегда вместе, впятером. Реже вчетвером — он с детьми. В старшей дочери души не чаял, а она в нем. В детстве на все съемки с ним моталась. Это Самиров сам видел. Случалось пересекаться. Помрежа, Зинка, ее, пятилетнюю, укладывала в монтажной спать на сдвинутые стулья. Чего, спрашивается, не хватало? А вот свалил… Решил счастья поискать? Да еще и интервью перед отъездом модному журналистику дал, где сказал, что угнетает его на родине злость, инертность и хамство. Четно? Честно. Неправда? Правда. Вот только не учел, дурачок, то ли простодушию, то ли по недалекости, то ли по глупому своему благородству, перед кем исповедается. Нельзя дураку говорить, что он дурак. Можно ведь и выхватить — не обрадуешься. Подобные откровения и прочие эффектные жесты хороши тогда, когда точно знаешь, что не вернешься. Что будешь этот колодец облеванный за десять километров обходить. А тут что получилось? Оказалось, что нужен ты в сытой Швейцарии, как говно на натюрморте. И на что жить всем табором в такой-то стране? Хотя, наверняка ведь не пустой туда отвалил, на что-то же рассчитывал. Но вернулся. И что теперь? Теперь огребай по полной. Со всех сторон. Да и выглядел товарищ хреново. Судя по роже, на крепком стакане мужик и давно. С чего? С какой беды? Значит, есть причина. Что-то точит. Самиров себе подобного не позволял никогда. По ключевым вопросам все больше отмалчивался. А если спрашивали в лоб, плел что-то максимально размытое, пространное и многозначительное — понимай, как хочешь. Денег наколотил жизни на три, причем не только себе, но и Диньке, и родителям, и Ирке. Словом, с сильным — не дерись, с богатым — не судись. Ты сгладил все углы, И жизнь твоя — сплошной, проклятый компромисс; Ни вверх, ни вниз!1 Вроде, везде соломки подстелил, а вот этому все равно завидовал. Вместе они. И в горе, и в радости. Вот и над этой статейкой снова все впятером. Единым фронтом. Ну, и кто счастливее? Эти, которые впятером, или он с миллионами? Голова трещала, даром, что не пил. Нужно было махнуть чего-нибудь — не обидно б хоть было. А потом запиликал телефон, как ждал, пока он проснется. — Да. — Дэлэгатский чэтырнадцать дроб два, квартыра сорак два, пляши, дарагой! — забавлялся его директор. Ручки, как назло, нигде не было. В ящике тумбы нашелся какой-то огрызок карандаша. Он быстро накарябал адрес на полях глянцевого журнала. — Спасибо, Славик. — Да не на чем, кушайте на здоровье. Только там ее все равно нет, расслабься. — Как это? — А так. В больнице твоя краля. — В какой? — В самой той для молодой бабы — в кулаковке, на Опарина. — То есть… — То есть-то есть. Предохраняться надо, Евгений Александрович. Или это не вы, любезнейший? Славик немного помолчал, потом как-то обреченно вздохнул. — Ладно, Жека, приходи в себя, осмысливай… К эфиру оклемаешься? — Оклемаюсь. — Ну, смотри. Без глупостей… — Ага. Без глупостей… Это без каких? Нет, Славик, ни вешаться, ни топиться не побегу. В кулаковке лежать с чем угодно можно, хотя… Ты ж наверняка все вынюхал уже. Сейчас, небось, от гордости за себя распирает… Она ребенка ждет. От клерка? Или после той ночи? Он залпом допил кофе и привалился к подушке. Черт, да какая разница! Разве это важно теперь? Дурак ты! Только это теперь и важно! Если от клерка, и у них начинается «счастливая семейная жизнь», а тут ты со своими любовями, вот девчонка и сбежала от греха. А если от тебя, так тоже все понятно: ушла, промолчала, «давайте жить дальше, Евгений Александрович»… к чему это все? Да не хотела, чтобы ты знал, чего проще-то?! Решила обойтись без тебя. А может и клерка решила осчастливить, помнишь золотое правило дипломатии: говори только правду, но не всю. Ты при любом раскладе лишний. Кури бамбук. Оставь в покое. Не мучай. Мало ей проблем? Наверное, не просто так на Опарина. Он нехотя вылез из-под одеяла и поплелся в ванную, умылся холодной водой, поставил набираться ванну. В покое? Сделать вид, что ничего не было? Ну, а мне как быть? Ну, вот что делать, если я, лишний, подыхаю? Если не получается у меня «дальше»? Он залез в ванну и с наслаждением вытянулся в теплой воде. Нет. Нет… Нельзя так. Нужно увидеть, поговорить, а то по фазе двинешься. Уже вон…

***

— Можно мне гвоздик. — Вам каких, Евгений Александрович, красненьких? Беленьких? — Да, беленьких, наверное. — Сколько? — А сколько есть? Девица за высокой стойкой быстро захлопала глазами. — Много есть. С утра привезли. Он многозначительно улыбнулся и подмигнул. — Ну, много и давайте. Девица скрылась в подсобке и через минуту появилась с охапкой белоснежных цветов в руках. Выглядело эффектно. Ей было неудобно, но она старалась держать лицо, осторожно положив охапку на стойку, девица, улыбаясь, спросила: — Открытку, корзину, ленточку? — Да нет, благодарю вас, ничего не надо. Букет говорил сам за себя. Он осторожно разложил цветы на заднем сиденье и тут же пожалел о своем порыве. Ну, смешно же, ей богу. Собственно, ничего подобного он делать и не собирался. До вчерашнего дня он вообще не знал наверняка, поедет ли в больницу. Этот визит он откладывал долго. Хорошо звучало «увидеться, поговорить», а на деле? А… будь, что будет. Куда кривая выведет. Вот на светофоре подумалось про гвоздики эти. Почему гвоздики? Кладбищенский цветок. Да и от подобных заведений его мутить начинало. Правда, судил он по воспоминаниям тридцатидвухлетней давности, когда к Ирке приезжал, но впечатлений на всю жизнь осталось — мама не горюй. Свободного посещения, естественно, не было — требование особой стерильности. Ох уж эта особая стерильность, в заведении с отбитой плиткой, потрескавшейся краской, застиранным серым бельем и желтыми клеенками, в котором мучается куча несчастных пузатых баб. Баб, женщины так не выглядят. Не издеваются так над женщинами, когда они и без того беззащитнее всего. Бабы обреченно бродили по коридорам в жутких больничных халатах на завязочках и стоптанных больничных тапках. Воды горячей в палате не было — кипятильник, один на четверых, он тайком передал Ирке в пачке из-под сахара. Но самые яркие воспоминания, конечно, оставил персонал. Ах, эти милые нянечки и медсестры с улыбкой доброго гестаповца! Победивший капитализм в действии был все-таки прекрасен. Правда, попал он в современный акушерский рай со служебного входа — ни к чему лишний шум. В дверях его уже встречала современная евро-стандартная медицинская фея, ничего общего не имеющая с медсестрами конца восьмидесятых. Молодая девочка в аккуратном брючном медицинском костюмчике, заспанная слегка. — Прошу вас, Евгений Александрович, меня предупредили. Вот сюда. Девочка восхищенно посмотрела на охапку цветов в его руках. — С ума сойти! Давайте подержу. Она аккуратно забрала гвоздики. — Пожалуйста, халатик, бахилы и масочку. Он усмехнулся. — У вас прямо режимный объект. — Почти, — улыбнулась девочка. — Ананьевская в триста пятой, давайте провожу. Ананьевской в палате не оказалось. — У нас, вообще, прием лекарств сейчас. Сейчас подойдет, наверное. Подождите. — Спасибо. Спасибо большое. Не иначе, правда, клерк раскошелился. Сколько сутки этого рая стоят, интересно? С новыми кроватями, с чистым бельем, с окнами, из которых не дует, с кнопкой вызова врача… со всем тем, что в цивилизованном мире считается нормой. А потом она появилась в дверях. Маленькая, хрупкая, в зеленом махровом халате, с рыжей косой через плечо. — В-вы… вы что здесь делаете? Он потянулся снять с себя маску — охапка белых гвоздик посыпалась на пол, и она бросилась их собирать. Она стояла на коленях и осторожно складывала поднятые цветы на кровать. С минуту он молчал. — Я что здесь делаю? Что я здесь делаю? Ну, ты даешь, девочка! А тебе никогда не приходило в голову, что тебя окружают точно такие же люди? Ну, такие же, как ты: с руками, с ногами, с головой? И им тоже бывает больно? Они тоже чувствуют, понимаешь? Внезапно, правда? Что я здесь делаю… Я, что, не заслуживаю разговора? Обычного человеческого объяснения, а не этого ублюдонского «жить дальше»? Он с чувством выдохнул и, крепко стиснув ее плечи, рывком поднял ее с колен. — И вот что… не смей мне «выкать»! Она испугалась. Губы задрожали. И бледная… бледнее, чем обычно. От всего происходящего вдруг стало тошно. Господи, ну на кой черт он сюда приперся? Истерику эту бабскую закатил… Ей же волноваться нельзя. — Саша, ну зачем ты так? Зачем издеваться? … Она попыталась высвободиться, но он крепче сжал ее плечи. — Издеваться? Это я издеваюсь? Она покачала головой и устало вздохнула. — Уходите… убирайтесь, не хочу вас видеть больше!.. Убирайтесь, — она плакала и отталкивала его. — Тише-тише-тише, — он с силой прижимал ее к себе, — тише, маленькая моя, тише… Она перестала сопротивляться и теперь просто плакала навзрыд, спрятавшись у него на груди. — Я издеваюсь… я вру из-за вас… всем вру… себе… Марку… вам… я же люблю вас… Сердце замерло. — Саша… Сашенька… Потом они сидели в кресле вдвоем. Она у него на коленях. На кровати было разложено больше сотни белых гвоздик. — Откуда ты узнал про гвоздики? — Что узнал? Саша положила голову ему на плечо. — Не важно. Нужно сходить на пост, попросить что-нибудь, чтобы цветы поставить. Я сейчас. — Нет, — он обнял ее за талию. — Посиди еще чуть-чуть, я сам схожу. Он по-человечески выспался, привел себя в порядок, обедал в кои-то веки не на бегу, а сейчас чувствовал себя уставшим и разбитым. Сидел и не мог пошевелиться. Но… до чего же было хорошо! Пусть просто будет рядом… Ничего больше. Она как будто даже чуть похудела. И… еще красивее стала. Спокойнее. — Саша, — он взял ее за руку, — я, что, не должен был знать? Она снова устало вздохнула. — Чаю хочешь? — Хочу. Сладкого. — Не получится, я сладкий не пью. Правда, шоколадка есть. В палате на столике стоял маленький электрический чайник. Как раз чашки на две. Закипал такой быстро. Она протерла влажной салфеткой стол и достала из полки две чашки. — Профессиональная привычка, — улыбнулся он. — Да. Держи, — она поломала на дольки плитку шоколада и придвинула к нему. — Жень, ну что ты хочешь услышать? Не должен был знать? Должен. Но… я не понимала, что мне делать. Растерялась. Растерялась… Дурочка. — Саш, иди сюда, — он протянул ей руку через стол. — Давай, иди-иди-иди… Она снова улыбалась. — Ну… ну что? … Соскучился, харизматик? — Чего? Она на мгновение смешалась, а потом рассмеялась. — Ничего, прости. Не обращай внимания. — Ну, а если соскучился? — он притянул ее к себе. — Вот, теперь все, как обычно… — Что, «как обычно»? — Ты снова смотришь на меня сверху вниз. Она наклонилась и поцеловала его в уголок губ. — Дурак ты… — Знаю. Зато ты умная, — он прижал ее руку к губам. — Почти семь, тебя выгонят сейчас, — прошептала она. — Что тебе привезти? — Привози себя, все остальное тут есть.