Моя маленькая

Ну, здравствуй. Мы с тобой живы, уже хорошо. Осталось двести сорок два дня. Так теперь начинался каждый ее день. Всю отведенную неделю она, с усердием отличника, пыталась принять решение. В конце концов, на третий день, после бессонной ночи, накинула пальто и вышла на улицу. Нужно было проветрить мозги. Морозное декабрьское утро, пустой Делегатский парк. Кое-где уже выползают ненормальные зожевцы с шагомерами на запястьях, подтягиваются собачники с питомцами. Навстречу ей шла одна такая колоритная парочка: жгучая перетянутая брюнетка с двумя пельменями вместо губ и крохотный йоркширский терьер с собранной в бантик челкой. Очаровательное глазастое существо бодро семенило впереди хозяйки, время от времени останавливалось, к чему-то принюхивалось. — Бась, ну что ты там нашла опять? — канючила брюнетка. По Делегатскому парку Бася щеголяла в бордовом пуховичке — точной копии хозяйского. Добро, хоть хватило ума Басе губищи не надувать, вровень с собой. Саша глянула на часы — начало седьмого. Как она поднялась-то в такую рань? Такие девушки раньше полудня по определению не просыпаются. Да, она и не ложилась, наверное, еще. Приехала из клуба, решила Басю выгулять. Хозяйка с питомицей брели в сторону Щемиловского, а Саша все стояла и смотрела им вслед. Вспомнился красноречивый монолог матери о комнатном пуделе, а потом разговор с докторшей. Никаких гарантий… Ну и отлично. Да — да, нет — нет. Будешь за счет чужой беспомощности самоутверждаться? Ну и чем ты лучше? А ничем не лучше. Кто говорит про «лучше»? От осинки не родятся апельсинки. Просто даю шанс. Ему… себе… Эгоизм? Да, на здоровье! Пусть так. Саша долго бродила по парку, пока не начало знобить, то ли от холода, то ли от недосыпа. Еще открывая дверь, она услышала звонок мобильного. Не разуваясь, она прошла в гостиную к телефону. На дисплее светилось пять неотвеченных вызовов. Два от Марка, три от матери. Да, пошли вы все! Все… Строем! Сим-карту новую нужно купить. Через неделю она никуда не пошла. В последнее для принятия решения утро, Саша сидела на кафельном полу в ванной со стаканом воды в руках. Да, мамуль, не в бровь, а в глаз! И про «пуделя», и про «наизнанку»… Саша привалилась спиной к стене, часто и глубоко дышала. Когда стало легче, она опустила голову, и положила руку на живот. Хочешь заставить меня пожалеть? Считай, что получилось. Потом она достала из кармана ингалятор и сделала три глубоких вдоха, но тут же спохватилась. На кухонном столе стояла коробка из-под последнего баллончика. Саша по стеночке добралась до кухни и стала изучать вкладыш. …только в том случае, если ожидаемая польза для матери превышает любой возможный риск для плода… …недостаточно данных о применении салметерола… В глазах поплыло. Ну, вот, что… Мы поспим сейчас, а потом… Потом подумаем. Идет? Она проспала до трех. Ни усталость, ни слабость никуда не делись. Взялся за гуж, не говори, что не муж. Поесть нужно. Мы же выживать собрались? Значит, нам нужны силы. Потом поищем кое-что. Саша мелко разобрала вареную курицу, разрезала напополам вареное перепелиное яйцо и залила все горячим густым бульоном. Ела осторожно, маленькими глотками. Потом включила компьютер и почти час читала отзывы о врачах в Кулакова. Смысл мероприятие имело сомнительный. У всех свои симпатии-антипатии, а отзывы попадались до того истеричные, что становилось противно. Илья Валентинович Ананьевский тоже не всем нравился. И заведующему жаловались, и по телефону доставали, и в горздрав телеги катали. По ее профилю неплохо писали о некоем Вячеславе Егоровиче Антохине. На вид дяденьке было к семидесяти. Вячеслав Егорович относился, как говорил отец, к врачам старой гвардии: сорок лет стажа, куча научных работ. Сколько стоил прием у этого чудо-доктора, на сайте перинатального центра разумно умалчивалось. Потом… сюрприз будет. Егорович, так Егорович. Илья Валентинович был до крайности дотошен во всем, что касалось Саши. В первом ящике письменного стола он хранил папку, в которую аккуратно, по годам, собирались анализы, выписки, протоколы исследований, назначения… словом, полное жизнеописание от рождения до двадцати трех. Потом в эту папку Саша по инерции закидывала свои ежегодные исследования, а последним дополнением была расплывчатая фотография на термобумаге и стопка анализов для медикаментозного аборта. Это увесистое досье и оказалось в субботу на столе Вячеслава Егоровича, безумно напоминавшего постаревшего Ланового в очках. — Впечатляет, — улыбнулся «Лановой», глядя на Сашу поверх очков. — Я старалась. — А вот за это хвалю. Позитивный настрой уже полдела. Вячеслав Егорович долго листал толстенную папку, на чем-то останавливался, окидывал Сашу взглядом и возвращался к чтению. — Полежать не хочешь? — изрек, наконец, доктор. — А нужно? — Ну, острой необходимости пока не вижу… но так спокойней будет. И тебе, и мне. Саша как-то сразу сникла. Во-первых, ее коробило от неизжитого советского панибратства. Может товарищ Антохин и привык по-свойски «тыкать» своим пациенткам еще со времен семидесятой больницы, но сейчас, вроде, так не принято, а уж на платном приеме… Во-вторых, безумно не хотелось снова в лазарет. С другой стороны, лучше под присмотром, чем как три дня назад: с чумной головой, над унитазом в пустой квартире. В конце концов, то, что твоя жизнь подчинена строгому распорядку, наверное, даже неплохо. Егорович похлопал ее по плечу. — Ну, что куксимся? Зря хвалил? — Да нет, я согласна. — Отлично, значит до завтра. Потом началась стандартная больничная тягомотина: подъем, измерение температуры и давления, завтрак, лекарства, обход, уколы, обед, лекарства, сон, температура, лекарства, ужин.

***

— Здесь у нас Ананьевская, Вячеслав Егорович, — сообщила в первое утро в больнице дежурная медсестра, войдя с врачом в палату. — Вижу, Ананьевская, — «Лановой» без интереса посмотрел на заспанную Сашу. — Вот что, Лизок, давайте витаминчики поколем, B6, и «Хофитол» перед каждым приемом пищи, а денька через три неплохо бы сделать пикфлоуметрию. Хотелось спать и пить. Саша осторожно подозвала делавшую пометки сестру. — Лиза, простите, я очень хочу минеральной воды. — Хорошо-хорошо, после обхода, — отмахнулась Лиза. Саша была почти уверена, что про нее забудут. С собой она привезла только пачку более-менее приличного чая и упаковку печенья. Больше фантазии ни на что не хватило. Тем не менее, после обхода Лиза зашла к ней и поставила на тумбочку две бутылки «Рудольфов Прамен». — Только не увлекайтесь, — предостерегла Лиза. — Хорошо, не буду. Так прошел первый день. Отдельной радостью в этом насыщенном графике было посещение родственников с пяти до семи. Рядом с Сашиной была палата, в которой тоже лежала платница. Каждый вечер к девушке с огромным животом ходил стройный подтянутый юноша в строгом пиджаке, прямо с рекламного баннера каких-нибудь иномарок премиум-класса. Юноша до боли напоминал Марка. Светился жизнеутверждающей успешностью и уверенностью в себе. Девушка же, напротив, всегда появлялась с меланхолично-отрешенным видом. Однажды юноша с баннера принес своей "Несмеяне" упаковку вяленой рыбы. Саша увидела это случайно — вышла пройтись по коридору, размять ноги, а дверь в палату была открыта. Саша всегда терпеть не могла просоленную насквозь воблу, даже запаха не переносила, а сейчас захотелось безумно, даже вкус во рту почувствовала. "Несмеяна" заметила, разорвала пакет и молча протянула Саше одну высушенную рыбину. — Спасибо, я заплачу. "Несмеяна" снисходительно на нее посмотрела и закатила глаза. — Совсем уже, что ли? Боже, какое же это было счастье! После вечернего обхода Саша налила себе большую чашку чая и, отщипывая по ниточке, смаковала запрещенное лакомство. К Саше не ходил никто и, честно признаться, большего счастья и пожелать было нельзя. В субботу в палате появилась мать. Она стояла посреди комнаты, как-то неестественно сильно вцепившись в ручку своей дорогой сумки. — Ты отключила телефон, — сухо произнесла она. Мобильный был у Саши в руках, она читала мемуары Дегреля. — Нет, он включен, — Саша развернула телефон и продемонстрировала светящийся экран. Мать поджала и без того тонкие губы. — Саша, нравится тебе это или нет, но ты моя дочь, и я имею право знать, что происходит. Саша отложила телефон. — Ты действительно так считаешь? — Что? — Ты действительно считаешь, что на что-то имеешь право? Мать развернулась и пулей вылетела из палаты. Как ей удается так стремительно передвигаться на своих высоченных шпильках? Талант, не иначе. После ее визита, у Саши поднялось давление. Вечером она, положив руку на живот, тихо произнесла: — Ты только не бойся, бабуля вряд ли еще появится. А потом пришел харизматик. Дерганый, уставший и какой-то потерянный. С охапкой белых гвоздик. Кричал, возмущался, а ей хотелось прижаться к его груди и вдохнуть знакомый свежий запах океана и солнца. Саша боялась себе признаться, но этого визита она ждала с момента увольнения. За всей этой бравадой пряталось обычное женское желание: пусть найдет, приедет… И вот, он стоит посреди ее палаты, обвиняет ее в эгоизме, а ей инстинктивно хочется прикоснуться к его щеке, провести кончиками пальцев по трехдневной щетине. После слез, после взаимных претензий, после вопросов и ответов, он, наконец, ее обнял, и все страхи последних дней растаяли.