Моя маленькая

Он не знал, что так бывает. Не представлял, что способен на такое. Не думал, что на этой земле есть человек, к которому он будет испытывать нечто подобное. Нечто… Что такое, это «нечто»? Любовь? Она так себя проявляет? Или безумие? Разве не безумие, когда весь твой мир умещается в одном ее прикосновении? Но ведь он как-то жил и до нее… Чувствовал… Любил… Или думал, что любил? Как же Ирка, Денис, родители? Они, что, иллюзия? Или это она иллюзия? Таких ведь не бывает. Ирка… Он никогда ее не любил, теперь он знал это твердо. Он любил ее любовь, ее жертвенность, ее восхищение, но никогда ее саму. Динька… Они совсем чужие друг другу люди. Они никогда друг друга не понимали. Им душно друг с другом. Кто в этом виноват? Он? Да, наверное. Он виноват в том, что его сын вырос никчемным аморфным существом, которому ничего не нужно, которое ничего не умеет и не желает уметь, может лишь пускать на ветер деньги, ни рубля из которых не заработал сам. Родители… когда он последний раз приезжал к ним дольше, чем на час? Когда оставался на обед? Когда отмечал с ними праздники, а не откупался переводами? Он слишком долго воспринимал их, как должное. Само собой разумеющееся. А ее? Нет, она всегда была для него чудом. Подарком под конец жизни, причем незаслуженным. Пятьдесят три — конец жизни? Да уж, всяко, не начало! Иногда безумие брало верх, и он начинал сомневаться. В ней… В себе… А если ее просто не существует? Что, если она просто мираж? Сон. Яркий, горячечный сон уставшего циника, которому захотелось тепла… Тогда он хватал телефон, перечитывал ее сообщения, искал ее имя в списке контактов, но все это не убеждало. Он нажимал кнопку вызова и переставал дышать. Выдыхал только, когда слышал тихое «да». Первые секунды облегчения сменялись бессильной злостью: он начинал клясть себя последними словами. — Прости меня, спать тебе не даю… — Я не спала, не переживай. — Почему? — Ждала, твоего звонка. — Саша…- он замолкал и пытался унять дрожь в голосе, — пожалуйста, скажи, что все хорошо. — Все хорошо, Жень, засыпай. После этого он проваливался в сон. Крепкий, долгий, без сновидений. Просто нужно было услышать, что все хорошо, тихим знакомым голосом. В действительности, то, что она говорила, не имело значения, потому что он все чувствовал: ее боль, ее страх, ее приступы. Случалось, что его весь день изводил изматывающий сухой кашель. Славка ворчал: — Завязывал бы ты с куревом, Жека, что ты дохаешь-то все время? Вечером он звонил ей, а она отговаривалась: — Ну, что ты придумал себе? Нормально все. Все, как обычно: погода, влажность… Обычное дело… Обычное? Нет, все, хоть как-то связанное с ней, не могло быть обычным делом. Он весь день не выпускал телефон из рук, а как только мог, срывался и мчался на Опарина. Дежурные медицинские феи время от времени возмущались. Нет, все понятно: занятой человек, нехватка времени и таковая прочая, но вообще-то больничный режим один для всех. В том числе и для платников. Возмущения прекращались после пары крупных купюр, засунутых в кармашек медицинского костюмчика. Труднее всего было с принципиальной девочкой Лизой. Когда он первый раз проделал такой фокус с ней, Лиза вытащила из кармана деньги и протянула их обратно. — Евгений Александрович, заберите, пожалуйста. Пристыженный Самиров спрятал купюры в задний карман джинсов. — Знаете, что, — продолжала Лиза укоризненным шепотом, пока они шли по коридору, — Ананьевской противопоказаны любые стрессы. Думаете, эти всенощные бдения ей на пользу? Он молчал, соглашался про себя и через день снова тайком пробирался в триста пятую палату. Лиза постучала и, не дождавшись ответа, приоткрыла дверь. — Саша, к вам пришли, — Лиза окинула их обоих недобрым взглядом и повернулась к Сашке, — оформите пропуск ради бога, пока меня с работы не уволили. Сашка сидела в кресле, закинув ноги на подлокотник и изо всех сил старалась сдержать улыбку. Палата была уставлена самыми разнообразными емкостями, собранными со всего этажа, в которых стояли букетики белых гвоздик. Такой маленький кусочек рая, и она в нем — светлая и любимая. — Строгая, — резюмировал он, когда за Лизой захлопнулась дверь. Сашка многозначительно пожала плечами. — Идейная. Из тех, что по призванию. — А что за пропуск? — На круглосуточные посещения, для ухода. — Так давай сделаем, проблем меньше. — Я не знаю, положен мне такой или нет? Я же не лежачая, а ты — не родственник. Потом они бросались друг к другу и начинали целоваться, торопливо и жадно, как голодные подростки. Он касался губами ее шеи, а она смешно ежилась и шептала, обнимая: — Холодный… небритый… Ему хотелось бесконечно говорить с ней, узнать о ней все. Он осторожно выспросил про клерка, про Шанти. Случайно она проговорилась о ссоре с матерью. Удивительно, как близоруки и жестоки могут быть самые близкие люди. О себе она всегда говорила, словно глядя со стороны, оценивающе. Ни на истеричную мамашу, ни на отца, растившего ее с мыслью о собственной ущербности, не обижалась. Собственно, кто он такой, чтобы его судить? А как бы поступил сам? Вот смотришь на нее, растрепанную, забравшуюся с ногами на кресло, чистящую мандарин, и, разве не возникает первой мысли спрятать ото всех? Увезти подальше от мира, чтобы никто не мог не то, что обидеть… прикоснуться, рядом стоять. Разве не об этом мечтал он сам, тогда, в Питере? Клерка даже жалел. Вот ведь, братья по несчастью. Или по счастью… Марика тоже угораздило… Странно, что он так исчез, по-английски. Профессию она себе выбрала правильную — копаться во временах. Она сама словно вне времени. Не бывает сейчас таких… говорящих правильным русским языком, живущих с оглядкой на совесть, честность, вкус, воспитание… мечтающих объездить все картинные галереи Европы и посмотреть весь репертуар Королевского Балета. За обманчивой внешностью девчонки-подростка скрывалась умная рассудительная женщина, способная осечь взглядом, свести с ума наклоном головы, согреть прикосновением. Она не жаловалась, не капризничала, не злилась. А потом, как гром среди ясного неба, звонок Мохова. Она сидела на кровати и плакала. Плакала тихо, время от времени промакивая платком глаза, а он сидел на стуле рядом, с видом больной собаки, и сжимал ее руку, пытаясь поймать ее взгляд. — Саша… Сашенька, ну, пожалей ты меня… я не могу на твои слезы смотреть. Она подняла голову. — Тебя пожалеть? А меня кто пожалеет? Страшно мне, понимаешь? Очень страшно. Не бросай меня. — С-а-а-ш-а… родная, любимая, ну что ты со мной делаешь? Я же работать не смогу. Я звонить буду… каждый день буду. Два, три раза… сколько хочешь? — Нисколько не хочу. Не уезжай просто. От собственного бессилия хотелось выть, а от осознания того, что не увидит ее почти три недели — сдохнуть. Он пересел к ней и крепко обнял. — Ну, что ты, миленькая… Потом она перестала всхлипывать, почти успокоилась и взглянула на него своими особенными глазами. — Жень, ты прости меня, ладно? Ты устал, наверное, а я ною сижу. Ты знаешь, я умом-то все понимаю: иррациональный страх, гормоны… но все равно не могу… Саша положила голову ему на плечо. Долго они просто сидели рядом. Он гладил ее по голове, потом Саша задремала. Он осторожно уложил ее в кровать, дождался, пока она заснет и тихонько вышел из палаты. Работать, пожалуй, действительно не сможет. Чтобы образ сделать, нужно героем жить, а как это, если мозгами ты на Опарина? Вопреки ожиданиям, работалось отлично. Хотелось сбежать от действительности. Спрятаться от разлуки с ней, от постоянного страха за нее, от выматывающего чувства беспомощности. Он с головой бросался в своего Гришку, смотрел его глазами на мир, полный боли, смерти, грязи, голода. Ему, Гришке, было не в пример тяжелее: его жена медленно умирала, сыновья воевали под Харьковом, может их уже в и живых-то нет, а его самого ненавидели те, кто жил с ним бок о бок. После подобного было как-то проще возвращаться в свою реальность. Как только Мохов объявлял перерыв, он бросался к телефону. Если пропущенных не было, он выдыхал и звонил ей вечером, когда точно знал — никто дергать не будет. Если находил неотвеченный, его начинало трясти. Он тут же перезванивал и переставал дышать до ответа. — Саша, что случилось? — Ничего, просто соскучилась. Извини, я знаю, что мешаю, съемочный процесс, все дела, но так захотелось услышать… Прости. — Перестань извиняться, прекрати немедленно. Хочешь, я приеду? Брошу все и приеду? — в такие минуты он говорил чистую правду. Вот ответь она «приезжай», сорвался бы. Наплевал бы и на Сереню, и на неустойки, и на отснятый материал. Она улыбалась, он это чувствовал. — Нельзя, сам же знаешь… — К черту все «нельзя», мне обнять тебя нужно. — Вот вернешься и обнимешь. Вернешься… Он вернулся — отпустили на праздники, дух перевести. С вокзала поехал на Опарина, уставший, небритый и голодный. — Можно я ее заберу? Хоть на три дня. Обещаю, все будет хорошо. Эскулап мерил шагами кабинет и как-то скептически-снисходительно поглядывал на него. — Кто вы ей? Он растерялся и замер. Эскулап был, наверное, возраста его отца. Интересно, узнал? Узнал и теперь упивается его зависимостью? Придурок ты! А не приходило в голову, что кому-то просто плевать на тебя? Этот уже сам может «выбирать на кого производить впечатление». Да и поколение немного другое. Айболит из времени, когда не существовало кумиров. Долг — прежде всего! Кто я ей? Я люблю ее. — Я — отец ребенка. Эскулап оценивающе посмотрел на него. — Ну, ясно… Доктор продолжал мерить кабинет шагами, потом остановился у окна и, не глядя на него, устало произнес: — Пишите расписку и делайте что хотите. Тон эскулапа ему не нравился, но он успокаивал себя тем, что такой, как этот, не разрешил бы забрать Сашку, если бы существовала реальная опасность. Он тут же поспешил заверить: — Я обещаю, все будет хорошо. Ничего не случится, я обещаю… Эскулап как-то недобро усмехнулся. — С ней уже все случилось. Вы ничего не можете мне пообещать. Он почувствовал, как уменьшается в размерах. Врачи, пожалуй, единственная категория людей, к которой он так и не научился относиться пренебрежительно. Человека в белом халате он всегда побаивался на подсознательном уровне. От этих людей он все еще продолжал зависеть, и эту зависимость ощущал болезненно остро. Впервые это чувство появилось, когда, на третьем курсе театрального, его привезли в больницу на скорой с невритом лицевого нерва. Тогда от человека в белом халате, пришедшего в его палату, зависело все: полноценная жизнь, внешность, карьера. Об этой истории теперь напоминает его фирменный прищур, ставший его визитной карточкой за тридцать с лишним лет. Потом родился Динька, а Ирку с открывшимся кровотечением выходили все те же люди в белых халатах. Много позже они достали с того света маму, пока он развлекал с экранов миллионы соотечественников. А теперь… — Я напишу… все, что хотите. Скажите, что сделать? Эскулап посмотрел на него, как на умалишенного. — Не вы. Она. Пусть напишет, что все риски берет на себя, на том и порешим. Тут он почувствовал, как кровь отливает от лица и начинает давить на виски. — Если это опасно, то… Эскулап нервно отмахнулся. — Для беременной опасно все. Понимаете? Все. Потрясения, нагрузки, неправильное питание, неправильный режим. Все. А для Ананьевской, — эскулап на некоторое время задумался, потом снисходительно взглянул на него, — для Ананьевской… Врач сел за стол и приосанился. — Ну, вот что, папаша, никаких физических нагрузок, понимаете меня? — эскулап многозначительно взглянул исподлобья. Хотелось сквозь землю провалиться от стыда. Понимаю, Айболит — не прикасаться, только смотреть. — Все на пару, вареное или запеченное. Соленого меньше. Будет просить — не поддавайтесь. Осторожно можно выйти погулять. Никаких факторов риска. Табачный дым, духи, пыль — все убрать. Не простужаться ни в коем случае. Начнется приступ — ингалятор, три вдоха через десять-двенадцать минут. Теплое питье, негазированную минералку. Если через двадцать минут не полегчало — вызывайте неотложку. Эскулап выдохнул и откинулся на спинку кресла. — Все, вроде. Сейчас телефон свой напишу, на всякий случай. Он поднял голову и впервые с начала разговора посмотрел на эскулапа в упор. — С ней все будет хорошо? Не хотелось давать напыщенному профессору лишний повод для превосходства, но прозвучало как-то слишком просяще. Надо отдать должное, эскулап поводом не воспользовался. Даже смягчился как-то, а может, посчитал, что с него уже достаточно. Да и вид у него был тот еще — щетина недельная, мешки под глазами. Две недели он спал по три часа, а работал по пятнадцать. Питался бутербродами в перерывах, а когда выдавалась свободная минута, звонил ей. Услышишь знакомый голос, и ничего не страшно. Можно снова к станку. Постукивая ручкой по столу, доктор произнес: — Зря пугать не буду, ничего криминального пока не вижу. Течение легко-персестирующее, но, сами понимаете, судьбу лучше не искушать. Потом он обнимал Сашку в ее красивой функциональной палате. Когда он вошел, она что-то смотрела на планшете, но, как только увидела его в дверях, быстро спрятала компьютер под одеяло и бросилась к нему. Все еще пребывая под впечатлением от разговора с эскулапом, он испугался. — Тебе нельзя так с кровати вскакивать. Она прижималась к его груди и всхлипывала. — Нельзя-нельзя-нельзя… не могу больше. Жень, я не могу больше. Я себя чувствую приложением к чему-то важному, а сама — постольку-поскольку. Она спохватилась, взглянула на него и осторожно прикоснулась к его щеке. — Случилось что-нибудь? — Нет, Сашуль, устал просто. — Бедный мой, — она сильнее вжалась в него, а он поцеловал ее в макушку. От ее волос пахло ромашкой, а сама она была такой маленькой хрупкой и уютной. Не получалось представить ее ни с огромным животом, ни с отекшими ногами. Да и вообще, то, что она сейчас здесь, казалось чем-то противоестественным. — Сань, ты со своим Айболитом поговори, ему от тебя расписка нужна. Хочешь домой на Новый год? — А можно? — красивые большие глаза цвета осенних листьев загорелись рыжими искорками. — Только осторожно. — Напишу, все, что хочет! Хоть под убийством Кеннеди распишусь. Сил уже нет.