Моя маленькая

Привет. Мы с тобой живы, уже хорошо. Остался двести двадцать один день. Саша проснулась поздно, около часа дня. Он лежал рядом и спал, положив руки под щеку, как просили в детском саду. Она осторожно прикоснулась губами к его виску. Новый год… нервы, суета, приготовления… у них всего этого не было. С утра она подписала кучу бумаг в больнице. Разрешение, расписки, справки… подписывала не читая. Все это время в дверях ее ждала совсем молоденькая девочка, Лена. Лена помогла собрать вещи, отвезла домой, оставила продукты, написала на листе блокнота свой номер. После ее ухода вдруг стало не по себе — быстро привыкаешь к размеренному больничному укладу. Да и рядом все время кто-то есть. Открыв платяной шкаф в спальне, Саша увидела, что вещей Марка больше нет. В почтовом ящике отыскался и комплект его ключей. Что ж… Наверное, так даже лучше. Долгие проводы — лишние слезы. Саша сначала растерялась, но быстро пришла в себя, вытряхнула из сумок белье, поставила стирку, разложила в холодильнике кучу коробочек с красивым названием Performance Food, приготовила платье на вечер и заснула. . Проспала почти до пяти вечера, потом долго сидела в ванне, а по квартире разливался мелодичный сентиментальный вальс Чайковского. Господи, хорошо-то как дома! Воистину, стены помогают. Отдохнувшая и расслабленная, она закинула в микроволновку одну из красивых коробочек с брокколи и сыром и сварила крепкий кофе с жирными сливками. Жизнь-то налаживается! Все-таки в воздухе витало едва уловимое предвкушение праздника, а может ей так казалось. Она ждала не ночи с боем курантов, не тостов, не поздравлений. Она ждала его. И он появился. Почти сразу, как только она о нем подумала. Словно услышал. Саша не успела даже привести себя в порядок. Решила все взять с собой: сумку, платье в чехле, туфли. — Ты на светский раут собралась? — спросил он, открывая ей дверь машины. — Я же говорил, кроме нас никого не будет. — И что? Я почти месяц в пижаме провела. Могу я в конце концов себя человеком почувствовать? Все нормальные люди из Москвы давно разъехались, а они неспешно тащились по Новой Риге, пока не остановились на посту охраны, на въезде в Павлово. — Долина нищих? — улыбнулась Саша, оглядывая чешуйчатые черепичные крыши роскошных коттеджей с посаженными вдоль забора туями. — Ага, она самая. Из домика у ворот показался подтянутый парень в черной форме, харизматик опустил стекло и достал с пакет с заднего сиденья. — С приездом, Евгений Александрович. — С наступающим, Лех, — он протянул парню пакет. Охранник расплылся в подобострастной улыбке. — Спасибо, — Леха прижал к себе сверток и крикнул куда-то в сторону домика, — Михалыч, ну открывай давай, чего людей-то морозить. Немецкое чудо харизматика неспешно катило по мощеным дорожкам, вдоль зеленых аллей, пока не оказалось на окраине поселка, рядом с домом, похожим не то на сиднейский оперный театр, не то на космический корабль. Саша восхищенно оглядывала архитектурный изыск, совершенно не вписывающийся в павловские башенки и эркеры. — Тебя за это анафеме не предали? — Пытались, я отбился. Будешь выходить, смотри, аккуратнее, почистить должны были, но все-таки. Харизматик подал ей руку. Огромная гостиная с панорамными окнами и высокими сводчатыми потолками, словно в обсерватории, медный раструб странного камина. Здесь, должно быть, очень светло днем. Это не безликая ночлежка на Ордынке. Это даже не дом, это было пристанище. В этой гостиной-обсерватории создавалось ощущение защищенности от всего: от шума, от телефонов, от города, от новостей, от мира, физики и времени. Почти невесомость. Сюда, наверное, очень удобно сбегать, когда мозги начинают плавиться. Саша восхищенно прошлась по огромной комнате, подошла к камину и увидела, что стол чуть дальше, рядом с окном, уже накрыт. — Ничего себе, — Саша обернулась к нему. — У плиты сами стояли, Евгений Александрович? — Дак, а то ж! Решил взять реванш за ужин на Ордынке. Он снял с себя куртку и помог Саше раздеться. — Да нет, это все специально обученная милая женщина. — И где она сейчас? — Встречает Новый год с семьей. Ну, что, давай отведу тебя в гримерную, только не задерживайся. На втором этаже харизматик показал ей туалетный столик, приютившийся в углу спальни. Саша приводила себя в порядок, оглядывала комнату. На прикроватной тумбочке она заметила фотографию харизматика, ту же, что и на Ордынке. Это что-то значит? Фетиш такой? Она оглядывала себя в зеркало. Строгое черное платье, пока еще можно себе позволить, туфли на каблуках… непривычно. С волосами ничего решила не делать, знала, что харизматик сам не свой делается, когда ее рыжие космы видит. Сожгли бы тебя, дуру, в шестнадцатом веке и волосья перед этим обрезали бы публично. Что я делаю, господи? Саша улыбнулась своему отражению. Да уж наделала уже. Чего, снявши голову, по волосам-то плакать? Не хотелось в этом признаваться, но Саша впервые была счастлива. Счастлива от того, что внизу ее ждал тот, кого совсем недавно она считала обычным медийным фигляром, лезущим со всех возможных каналов, смотрящего со всех рекламных щитов Москвы. Тот, кто для всех остальных превратился в товарный знак, в вывеску, с ней был нежным и заботливым, а смотреть умел так, что сердце замирало. Когда Саша появилась на лестнице, он сидел внизу и замер, как только ее увидел. Она осторожно спускалась, а он ловил взглядом каждое ее движение. — Предупреждать надо, — произнес он, как только она оказалась рядом. — О чем? — улыбнулась Саша. Ей было хорошо, настроение поднялось, как у любой женщины, осознающей свою неотразимость. — Я на твоем фоне кажусь водителем такси. Харизматик был в потертых джинсах и тонком джемпере. — Есть такое, — Саша поцеловала его в щеку. С этой минуты время потекло медленно и тягуче. Они ужинали, поднимали тосты. — Создадим красивую иллюзию, — произнес харизматик и налил ей в высокий бокал для красного вина вишневого сока. Все почти, как тогда, на Ордынке, просто теперь исчезло чувство неловкости и неуклюжие немые паузы. Саше казалось, что так было всегда. Они каждый день садятся за этот стол, перебрасываются шутками, рассказывают друг другу о прошедшем дне. В двенадцать они подняли бокалы и поздравили друг друга с Новым годом. За окном послышались хлопки фейерверков, по небу рассыпались искорки салюта. Потом харизматик принес маленький бархатный футляр и поставил его перед Сашей. — Жень, мы же договаривались: никаких подарков. Харизматик пожал плечами. — Не знаю, с кем и о чем ты договаривалась. Да, это и не подарок, собственно. Сувенир на удачу. Саша открыла коробочку, внутри лежало кольцо: на тоненьком золотом ободке красивыми крупными каплеобразными изумрудами был выложен клевер-четырехлистник. — Ну, и что мне теперь делать? — Тебе-то, ну померить сначала, я точно размер не знал, покупал на глаз. А пото-о-ом, — протянул он задумчиво, — потом поцеловать. Саша подошла к нему и осторожно поцеловала в уголок губ. — Спасибо, Женя. Удача мне понадобится. Они пили чай, сидя в глубоких мягких креслах и глядя на пламя камина, держались за руки, почти не разговаривали. Оказалось, чтобы понимать друг друга, нужно очень мало слов. Прикосновением или взглядом можно сказать невыразимо больше. В этом кресле она, в конце концов, и заснула. Харизматик осторожно ее разбудил. — Саш, это не дело, пойдем, — он, бережно придерживая за талию, отвел ее в спальню, помог снять туфли и платье, укрыл одеялом. — А ты куда? — спросила она, не открывая глаз. — Сейчас приду, засыпай. Потом, сквозь сон, она почувствует, что он вернулся. От него пахло улицей и сигаретным дымом. Саша прижмется к его плечу и проспит до часу. Харизматик спал чутко, он проснулся вместе с ней и молча наблюдал, как она натягивает джинсы и свитер. Когда Саша уже собиралась выскользнуть из спальни, он вытянулся на кровати и спросил: — Куда собралась? — Пойду на улице постою. Он потер глаза. — Сейчас соберусь, вместе пойдем. Саша замерла в дверях. — Думаешь, цыгане украдут? — Думаю, что пойдем вместе. Он сел на кровати и глубоко вздохнул. — Я в душ сбегану, потом придумаем что-нибудь с завтраком. — Я сама все придумаю. Днем в гостиной действительно было очень светло. Саша оглядела огромное помещение при свете дня, ощущения были странные. Здесь точно происходили какие-то метаморфозы с временем и пространством. И если чувство почти безграничного простора можно было объяснить высокими потоками и светом, то чем объяснить чувство замершего времени? Много света, безвременье и тишина… Может, именно так выглядит рай? Может она уже и не на этом свете? Саша даже ущипнула себя. Ущипнула больно, теперь синяк останется. Бог мой, так, наверное, с ума и сходят. Занялась бы лучше полезным чем-нибудь. Кухня тоже была очень светлой, с панорамным окном в пол и стеклянной дверью — выходом на открытую веранду. На веранде под деревянным навесом висели большие плетеные качели. На таких, наверное, здорово пить глинтвейн, завернувшись в теплый шерстяной плед. Чтобы как-то избавиться от странного ощущения, Саша принесла из гостиной свой планшет и включила на нем «Carpe Diem». Когда услышала знакомый звук заставки, на большой светлой кухне сразу стало как-то уютнее. Саша порылась в холодильнике, нарезала салат из свежих овощей, смешала омлет, поставила сковородку на огонь. Она не услышала вовремя, как спустился харизматик, но успела выключить ролик, когда он появился в дверях. — Что ты там опять прячешь? — он взял из ее рук планшет. Растерянная Саша замерла посреди кухни. Вопреки опасениям, харизматик равнодушно усмехнулся и вернул ей компьютер. — Ну и как тебе? Саша положила планшет на стол и вернулась к плите. — Отлично, — все еще не зная, как реагировать произнесла она. — И талантливо. Саша вылила взбитые яйца на сковороду. — Жень, что произошло? — Саша помешивала омлет, боясь поднять глаза. Она тут же быстро добавила, — если не хочешь — не говори. Он не злился, кажется. Подошел к ней и быстро чмокнул ее в щеку. — Тебе кофе покрепче, помягче? — Помягче, — ответила Саша и достала из сушки две тарелки. — Да ничего не произошло, рассказывать нечего. Характерами не сошлись. — Что это значит? Саша накрывала на стол и раскладывала омлет по тарелкам. Харизматик сварил две чашки кофе и полез в холодильник за молоком. Когда он снова обернулся к ней, Саше увидела, что разговор ему неприятен. — Темка принципиальным был… идеалистом. Вроде твоей Лизы, понимаешь? Творить хотел. — А ты? — Саша не хотела больше задавать вопросов, но как-то вырвалось против воли. — А я жизни хотел человеческой. Для себя. Для сына. На том и разошлись. Саша не знала, что ответить, и он тоже молчал. Она пожалела, что начала этот разговор. Ну, зачем в душу лезть со своим любопытством. — Ладно, давай завтракать, потом погуляем, — резюмировал Самиров. Про Руднева Саша смогла найти немногое: служит в каком-то заштатном театре. Пару раз снимался в сериалах. Обидно это, человек-то талантливый. И дуэт у них был роскошный. Харизматик, если и обиделся, то виду не подал, он с аппетитом ел, хвалил Сашу, а потом, как и обещал, они пошли гулять. Спустились к пруду, держась за руки, как влюбленные студенты, прошлись по берегу. Потом она сидела на плетеных качелях, укутанная в плед, словно в кокон, а харизматик принес из кухни две чашки ароматного какао, и протянул одну ей. Все это напоминало иллюстрацию на красивой рождественской открытке. Саша запрокинула голову и вдохнула полной грудью. — Воздух-то какой… я и не знала, что такой бывает. Уезжать не хочется. Самиров сел рядом и аппетитно потянулся. — Так ты же ненадолго. За деткой сходишь, и вернешься. От этой фразы как-то странно сжалось сердце. — Жень, а ты меня не бросишь? Самиров прижал ее к себе. — Ну, что ты, миленький? Как я тебя брошу, мне же тебя под расписку выдали. Саша толкнула его локтем. — Можешь хоть сейчас не юродствовать? Ты вообще можешь говорить серьезно? — Не юродствовать-то могу, конечно… Знаешь, Саш, страшно мне, когда серьезно. Боюсь я. Саша удивленно повернулась к нему. — Чего? — Да всего. Боюсь, что позвоню тебе, а ты не ответишь. Что приеду вечером, а на меня посмотрит эта Лиза с немым укором и еще скажет что-нибудь вроде: я же вас предупреждала… Боюсь, что со мной что-нибудь случится, и я уже ничего не смогу для вас сделать. Прости меня, я этого говорить не должен. Должен быть опорой, а мне страшно. Я раньше, когда в студию приходил, все забывал. Нас так учили. Камера включается — все. А сейчас даже это не помогает. Ты, Саша… Ты меня не бросишь? Вот дурак! Ну, зачем это? Ей ведь тоже страшно. Каждый день. Чтобы не думать об этом, Саша его поцеловала. Долго и сладко. Как обычно целуются влюбленные в конце мелодрам с хеппи-эндом. Голова кружилась. То ли от чистого морозного воздуха, то ли от его близости. Он сидел рядом, прижимая ее к себе, прикрыв глаза. — Ну, что ты делаешь, а? Я ведь не железный. — Это ты к чему? — Мне сказали тебя руками не трогать, только смотреть издалека. И дышать через раз. Саша многозначительно улыбнулась. — А мне такого не говорили. Значит, мне можно… Все происходящее было каким-то нереальным, фантастическим. Его прикосновения были осторожными, едва осязаемыми. Он что-то говорил, кажется. Что-то шептал, горячо и сбивчиво. Этот шепот снова окутывал ее безвременьем. Не было ничего вокруг. Ни ее диагноза, ни больницы на Опарина, ни сосредоточенного взгляда врача. Времени нет. Мира нет. А он есть. Здесь, рядом. Проводит кончиком пальца по ложбинке на груди, а потом прикасается к ней губами. Он должен был быть с ней. В ней… Он этого не сделал. Боялся. Ей тоже было страшно, но она этого хотела. Это желание тоже было новым. Раньше она не знала этого чувства. А что было раньше? Все происходило потому, что так принято. Когда по-настоящему становишься женщиной? Когда видишь мужчину в том, кто рядом с тобой. У него были нежные и чуткие руки. И взгляд… от которого ей становилось неловко — воплощенное желание. — Женя, сколько у нас времени? Он лежал рядом и держал ее за руку. — Еще два дня, — выдохнул он. Саша подтянула колени к груди и закрыла глаза. — Два дня, — эхом повторила она и почувствовала, как горлу подступает комок. Он что-то заметил. Он вообще очень чутко ловил изменения ее настроения. — Иди ко мне. Харизматик сел на кровати, притянул ее к себе и обнял. — Тише, маленькая моя… ну, что ты… Саша уже не стеснялась всхлипывать. Уткнувшись в его плечо, она тихо плакала. — Знаешь, это такой побочный эффект… Прости меня, ты устал, наверное, от моих истерик. Самой противно. Не могу больше. У меня настроение по пять раз на дню меняется, а еще я стала сентиментальной до тошноты. Он молча слушал и поглаживал ее по волосам, а потом произнес: — Вот вернешься, брошу все к чертям. Саша подняла голову и удивленно посмотрела на него. — Ты меня забалтываешь? — Нет. Он смотрел на нее стальным цепким взглядом. Взгляд человека, принявшего решение. — Что станешь делать? Он вдруг привычно усмехнулся. — Мемуары писать. Всех вспомню, всем раздам на орехи. Всем сестрам по серьгам. — А я? — Ну, а что ты… С тобой все ясно: будешь ходить по дому нечесаная и заспанная, вскакивать по пять раз за ночь и нестись к детской кроватке, а я буду ворчать, что мне спать не дают. — Жень, — голос против воли снова задрожал, — а если я не смогу? Харизматик обнял ее за плечи. — Куда ты денешься, миленький? Поздно уже не мочь. — Я не хочу туда больше. Я устала… Господи, еще не началось ничего, а я уже устала. — А никто не обещал, что легко будет. Потерпи, Сашуль, скоро все закончится. — Еще двести двадцать один день. — Ты бы еще минуты посчитала. Помнишь, как Тимченко дочери говорил? Откроется второе дыхание. — Ну, о чем ты? — Саша устало вздохнула. — Какое второе? У меня первое время от времени закрывается… Ни Тимченко, ни его дочери никогда не существовало. — Зато ты есть, — харизматик поцеловал ее в висок. — Все будет хорошо, я тебе обещаю. Саша грустно посмотрит на него. — Ты не можешь этого обещать. Это от тебя не зависит. — Да, это больше зависит от тебя. Не бойся. — Не буду. Не буду ни о чем думать. Два дня.