Моя маленькая

Два дня пролетели быстро. Теперь они ехали по пустому городу в кулаковку. Машин мало, все пьют, кто в городе, кто загородом. А они ехали на Опарина в полной тишине. Сашка молчала с утра. А он боялся с ней заговаривать. Правда, она казалась совершенно спокойной, но все-таки. За завтраком она тоже отмалчивалась. Молча накрыла на стол, молча села напротив, молча пила кофе. Обратилась к нему только один раз. — Жень, нужно домой заехать. Чистую одежду забрать. — Конечно, заедем. В магазин нужно? — Нет, вроде… Хотя, печенья куплю. Она не капризничала, не плакала. Сидела напротив с каким-то отрешенным видом и молчала. — С-а-а-а-ш-а, — не выдержал он и взял ее за руку. — Ну, что с тобой? На тебя смотреть больно. Что мне сделать? — Что ты хочешь, чтобы я ответила? — она говорила спокойно, глядя ему в глаза. — Сказала «не уходи»? Говорю: не уходи. Он замолчал и опустил глаза в тарелку. Потом были сборы, тоже в полной тишине. Делегатская, "Азбука Вкуса" и перинатальный центр. Он проводил ее в палату, донес сумки, и теперь наблюдал, как она раскладывает вещи в больничной тумбочке. Он чувствовал себя глупо и неловко, прямо как тогда, когда появился в этой палате впервые. — Я позвоню тебе, вечерком, хорошо? Она кивнула. — А, хочешь, приеду? Саша взглянула на часы. — Когда? Почти четыре, пока доедешь — будет пять, а потом что? Обратно? Она попыталась улыбнуться. — Не нужно, Жень. Поезжай домой, отдыхай. Тут она села на кровать и снова внимательно посмотрела на него. — Женя, не бросай меня, ладно? — Приехали… — он подошел и взял ее лицо в ладони. — Ну, что ты несешь, а? Саша осторожно высвободилась. — Я обещала себе ни о чем тебя не просить, но не могу. Я думала, я сильнее, оказалось — нет. Мне очень тяжело без тебя. Тяжело видеть тебя по полтора часа три дня в неделю. Я знаю, что ты не можешь тут торчать двадцать четыре на семь, я и не прошу этого, просто… Она зажмурилась так, словно из последних сил сдерживала слезы. Потом снова посмотрела на него. Собраться у нее получилось. Глаза не блестели, голос не дрожал. Она продолжала говорить так же тихо. — Просто, не бросай меня. У него перехватывало дыхание. В оцепенении он стоял рядом и боялся пошевелиться. Из этого ступора его вывела она — осторожно поцеловала в уголок губ. Словно спохватившись, он сжал ее плечи. — Саша, посмотри на меня. Она подняла голову. — Я всегда буду рядом, слышишь? — Правда? — Правда. Ее взгляд, как будто, потеплел. — Ну, вот и хорошо, — заключила она и снова его поцеловала. Потом все происходило по инерции. Очнулся он только дома, в гостиной. Он сидел на диване, прямо в куртке, а в руках теребил какую-то уже порядком замусоленную бумажку. Бумажка оказалась чеком с заправки. От Опарина до Ордынки ехать где-то полчаса. Он ушел из больницы, сел в машину, по пути заехал заправиться, приехал, припарковался, поднялся домой, и все это мимо сознания? Никаких мыслей не было, просто хотелось снова оказаться рядом. Потом вспомнился этот разговор. Он вспоминал ее глаза, ее голос, ее запах, и вдруг понял, что счастлив. Так бывает? Вот так, в один момент? А если предыдущие пятьдесят лет нужны были только для того, чтобы случились эти десять минут? Из раздумий его вырвал телефонный звонок. Судя по сигналу, звонил телефон для близких к телу. Мама? Или Сашка? Он спешно пытался найти трезвонящий аппарат. Телефон оказался в коридоре, на дисплее горел номер сына. — Привет, па, ты как? Судя по звукам, Динька был или в каком-то клубе, или на какой-то домашней гулянке. — По-разному. А ты? — Вроде, норм. Па, мы тут в Прагу собрались… — Ну и? Одной рукой он прижимал к уху трубку, другую пытался высвободить из рукава куртки. — Ты не в настроении? Наконец, избавиться от пуховика получилось, он вернулся в гостиную и закурил. — Зато ты в настроении, причем всегда. — Стараюсь. Голоса на заднем фоне стихли, видимо Динька куда-то вышел. — Стара-а-а-ешься… и ведь получается. Всегда. А знаешь, почему? — А ну-ка? — в тон ему ответил Динька. — Потому, что думать не приходилось ни разу. Ни о чем и ни о ком. Что сегодня жрать? Где сегодня спать? А завтра? Он жадно затягивался и ждал, пока закипит чайник. — Когда ты родился, мне было двадцать три. Я с утра учился, а вечером пахал. Диня хотел заниматься английским, Диня с семи лет ходил к репетитору, а потом Дине надоело. Диня хотел сниматься, Диню пристроили во ВГИК, закрывали глаза на его выкрутасы, с Диней занималось пять педагогов, Диню, Христа ради, взяли в пару проектов, а потом Дине надоело. Диня захотел стать звездой сцены, Дине купили аппаратуру и сняли студию. Десять минут в день Диня с приятелями что-то бренчали, а после бухали, нюхали и сношали баб, а потом Дине надоело. Диня решил восстановиться и найти себя, Диня поехал в реабилитационный центр в Германии, где полтора месяца созерцал себя в мире и мир в себе. За штуку баксов в день. А потом Дине надоело и это. Дине надоедало все, к чему требовалось прикладывать хоть какие-то усилия. — Это что? Запоздалый воспитательный момент? — иронично бросил сын. Самиров затушил окурок и потер глаза. — Нет. Воспитательных моментов не будет. Все, что я могу сделать для Дини — не делать больше ничего. Он отключил телефон, бросил его на диван и поймал себя на мысли, что совершенно спокоен. Заварил чай, блаженно вытянул ноги на диване и снова затянулся. Потом набрал ее номер. Она сняла трубку сразу. — Да, — почти шепотом произнесла она. — Как ты, маленький? Засыпаешь? — Вроде, нет пока. Лежу, думаю. — О чем? — Да… обо всем. И ни о чем. Знаешь, я никогда одиночества не боялась. Наоборот, мне одной комфортнее всегда было, а сейчас сил нет. В одиночку со своими мыслями. Откуда-то лезут какие-то страхи, навязчивости, что-то кручу в сознании, кручу постоянно… Себя извожу, тебя заодно. Она несколько секунд помолчала, потом спросила: — Опять куришь? — Да. Отрываюсь за три дня. От спокойствия следа не осталось. Начало стучать в висках, и дыхание снова перехватило. — Саша… я люблю тебя. — Я знаю. Он почувствовал, что она улыбается.

***

Самиров снова уехал в Нижний. Снова пахал, как проклятый, не жалея себя. А вечерние телефонные разговоры все больше напоминали сигналы бедствия. Не могу больше… люблю… скучаю… с ума схожу… Съемки подходили к концу, скоро можно будет выдохнуть. Он при первой возможности сбегал к ней. Она постепенно и явственно менялась. В ее чертах появилась мягкость, спокойствие, женственность. Не осталось ничего от того субтильного бесполого подростка, каким он привык ее видеть. В конце февраля ее снова разрешили забрать. Они приехали на Ордынку. — В ванну хочу, смыть больничный запах. — Иди, только не запирайся. Он уже успел переодеться, влезть в домашние джинсы и футболку, а спустя, наверное, минут двадцать появилась она. Она стояла в гостиной, обернутая большим махровым полотенцем и осторожно промокала мокрые волосы. Сначала он просто смотрел на нее, потом подошел и стал целовать мокрые еще плечи. — Боже мой, ты чего? — Я соскучился, Саша, — выдохнул он, — безумно соскучился. Саша прижималась спиной к его груди и тихо шептала: — Женя… Женечка, ну, пожалуйста, не надо, милый… Ну, я ведь тоже живой человек. После ужина они сидели вдвоем в гостиной. — Клерк не объявлялся? Саша удивленно подняла глаза. — Нет, не объявлялся. А почему «клерк»? — А почему «харизматик»? Он помолчал несколько секунд, потом спросил: — Саша, ты любила его? О своем вопросе он пожалел почти сразу. Что рассчитывал услышать? «Да» — чтобы с новой силой заниматься самоедством? «Нет» — чтобы тешить свое самолюбие? Она молчала и смотрела на него. — Нет, не любила. От ее настроения удивительным образом менялись ее глаза. В них вдруг исчезли все рыжие крапинки, теплый изумрудный цвет сменился светлой холодной зеленью. Это мгновенное преображение и пугало, и завораживало. — Ты не задумалась. Она встала с дивана и теперь смотрела на него сверху вниз. — Жень, а к чему это? — Саша, я не хотел тебя обидеть… — Ты и не обидел. Скорее разозлил. Пронзительный холодный взгляд пригвождал к земле. Она глубоко вздохнула и бесцветно произнесла: — Да, сейчас не задумалась. У меня было семь с половиной лет, чтобы подумать. Пристыдить меня решил? А мне и так стыдно. — За что? — Да за все. Нянчился-нянчился со мной. Социализировать пытался. Замуж звал. И что теперь? Мы ведь даже не поговорили по-человечески. Не вы ли, Евгений Александрович, кричали, что вокруг меня тоже люди? Или вы только себя имели ввиду? Как это выглядит со стороны? Она злилась на него, и он злился. На себя. — Нормально выглядит, — раздражённо бросил он. — Нянчился… Это был его выбор. Как, кстати, и молчание это. Она удивленно приподняла брови. — Если тебе неприятен разговор, зачем было начинать? Она ушла на кухню, налила себе сока. Ну, что? Легче стало, урод? Он подошел к ней и осторожно обнял ее за плечи. — Саша, прости меня. Ну, не знаю, зачем спросил… Не знаю даже, что услышать хотел. Я боюсь тебя потерять. Очень боюсь. Она обернулась и взглянула на него все тем же холодным взглядом. Снисходительно-разочарованно. — Я запуталась совсем. Не понимаю, что дальше делать? Все время думаю, вдруг я ошиблась? Что, если он будет, как я? Если я, из-за дурацкой своей трусости, обрекаю человека всю жизнь провести в вакууме? Я живу с этой мыслью третий месяц. И, разумеется, сейчас самое время напомнить мне про Марка. Правду захотелось узнать? Ну, слушай. Я не любила его никогда, и он об этом знал. Знал и был рядом. Всегда, когда был мне нужен. Потому, что понимал — кроме него, у меня никого нет. Он попытался взять ее за руку, но она отдернула ладонь. — Я, наверное, домой поеду. Он смотрел на нее и не верил, что это происходит на самом деле. Что случилось за эти два часа? Что, в конце концов, в этом чертовом вопросе вызвало подобную реакцию? Да, малодушие, глупость. Но… разве за глупость презирают? Ведь, именно так она теперь на него смотрит — с презрением. Он пытался собраться с мыслями, объяснить себе — это просто гормоны гуляют. Вот и все. Чего искать рациональность там, где все на эмоциях? Гормоны, страхи, стрессы. Не насмотрелся он в свое время Иркиных истерик? Вот только Иркины истерики были логичны и объяснимы: она боялась за Диньку; думала, как и на что они будут жить втроем в одной коммунальной комнате; да и он нервов, дай бог, помотал. А с ней что? Она тоже боится. За себя. Ей плохо, именно об этом она всегда говорит. Она ни разу за три месяца не сказала «ребенок», «сын», «малыш». Всегда «он», «ему». Самиров сам терпеть не мог розовые сопли, но даже его коробило. Ему показалось это странным еще, когда он звонил ей со съемок после первого скрининга. — Ну, что сказали? — Да, ничего внятного… КТР в норме. Мальчик, кажется, но, это еще надо подтвердить. Он повернулся так, что было непонятно. — Сын, значит… Свои ощущения он помнил хорошо: он сидел в номере отеля на кровати, привалившись спиной к стене, и почувствовал, как в груди разливается знакомое успокаивающее тепло. — Значит, — бесцветно повторила она и тут же быстро спросила, — когда ты вернешься? — Скоро, маленький, через два дня. — Хорошо, — так же бесцветно произнесла она и положила трубку. Хотелось быть рядом, обнимать, целовать, беречь. Упиваясь этой эйфорией, он внушил себе, что и она чувствует то же самое. Выходит, нет. Просто ей нужен кто-то, кто будет рядом, когда понадобится. Будь то нелюбимый Марик, или нелюбимый он. Нужно взять себя в руки. Хоть один из них должен сохранить здравый смысл. — Саша, давай успокоимся и поговорим, как взрослые люди. Ты не можешь никуда уехать сейчас. Уже поздно. Я за тебя отвечаю. Она снова взглянула на него и улыбнулась. Улыбнулась покровительственно. Свысока. — Нет, Жень. Тебе хочется думать, что ты за кого-то отвечаешь, но это не так. Она была рядом, меньше метра. Красивая и холодная. — Мне нужно побыть одной. Пускай бы плакала, била посуду, ударила его, в конце концов. Все это он бы пережил легко. Убивало вот такое бесстрастное спокойствие. Он устал. Физически. Морально. Она вытягивала из него энергию. Уродуясь на площадке по десять-пятнадцать-двадцать часов, он не чувствовал себя таким разбитым. — Сейчас ты разденешься и ляжешь спать. И плевать, что тебе нужно. Не всегда надо делать то, что нужно тебе. Она села на стул и закрыла лицо руками, потом выпрямилась и, глядя сквозь него, произнесла: — Хочешь поговорить? Давай. Я, наверное, и начну. Я виновата перед тобой. И перед Марком. И перед матерью. А, — она махнула рукой, — перед всем миром. За то, что родилась. Я — инвалид, понимаешь? И дело не в астме. Мне, наверное, какого-то гена не доложили. Я чувствовать не могу, понимаешь? Не умею. Жень, ты прости меня, но мне нечего тебе предложить. Я думала, что получится. Хотела, чтобы получилось. Я — чудовище… Он внимательно смотрел на нее, ловил каждое движение. Никаких истерик, спокойствие и рассудительность. Вот так, просто и последовательно. — Ты не чудовище, — он криво усмехнулся, — ты жестокий инфантильный ребенок. Знаешь, мальчишки в детстве отрывают бабочкам крылья, чтобы посмотреть, что будет? Вот это ты и есть. Решила поиграть в жизнь, посмотреть, что будет? Получится — не получится? Думаешь, за это можно просто извиниться? Ты как будто за что-то мстишь всему миру. Потом она заплакала. Сидела на стуле и всхлипывала. Дура ты, а не чудовище… Чудовище, тоже мне! Врешь ты все! И чувствовать ты умеешь. Я же знаю. Я видел. А в одном ты, пожалуй, права. Ты запуталась, маленькая моя. Запуталась и устала. Потом всхлипы сменились сухим тяжелым кашлем. Он бросился к ней: — Саша, где?.. Она не могла сказать ни слова и просто махнула рукой на дверь. Он выскочил в коридор и увидел на туалетном столике ее сумку. Вытряхнув содержимое прямо на пол, он схватил заветный баллончик. Она поднесла трубку к губам и три раза глубоко вдохнула. Три вдоха черед десять минут, повторил он про себя и машинально посмотрел на часы. Три вдоха черед десять минут. Кашель постепенно утихал, но она все еще сидела, наклонившись вперед, опираясь руками на колени. — Саш, откинься чуть-чуть, нужно плечи расправить. — Подожди, сейчас… Она сидела, стараясь как можно меньше двигаться. — Саша, десять минут… Она снова поднесла баллончик к губам и вдохнула. — Может, скорую? Она осторожно выпрямила спину. — Не надо, мне и так в больницу завтра. Сейчас пройдет, не бойся. Он посмотрел на нее и с чувством выдохнул: — Да, вот мне только не бояться теперь! Самиров бережно взял ее на руки и отнес в спальню. Там уложил ее в кровать и сел рядом. Он инстинктивно положил руку ей на лоб. — Хочешь чего-нибудь? — Теплого чаю… — Хорошо, сейчас принесу. — Нет, — она схватила его за руку, — посиди со мной. Не уходи. Он залез к ней под одеяло, осторожно обнял и почувствовал, что она снова плачет. Тихо, не навзрыд. — Женя, а с ним то же самое будет, да? Я читала, что если мать… то тридцать процентов… Женя, что я наделала? Мне так страшно… я не хочу, чтобы он тоже вот так… Ее знобило. Он крепче ее обнял и укутал одеялом. — Успокойся, любимая, с ним все хорошо будет. Он вырастет большой, сильный и красивый. — Правда? — Правда. — Женя… милый мой, хороший… ты не сердись только… я тебе гадостей наговорила… совсем я тебя измучила… Он поцеловал ее в висок. — Ты себя измучила, маленький. Лиза твоя что сказала? Противопоказаны любые стрессы, а ты что делаешь? Саша, ты же убиваешь себя. Он усмехнулся. — Мне впору вместе с тобой считать начинать. Сколько еще? — Сто восемьдесят шесть, — ответила она, не поднимая головы. Он вдруг почувствовал, что голос начинает дрожать. — Саша… я не смогу без тебя. Через три дня он говорил с Антохиным. Эскулап сочувственно похлопал его по плечу. — Терпите… Скоро полегче будет. У Ананьевской такой склад характера: мнительность, тревожность, да плюс ее диагноз. Чему тут удивляться? — Я еще про диагноз хотел спросить. Она где-то вычитала, что риск передачи болезни ребенку тридцать процентов… Эскулап стал заметно серьезнее. — Ну, правильно вычитала. Это статистика. Тут, к сожалению, только ждать, — эскулап взглянул на него поверх очков, — вы не переживайте так, с ней, в принципе, все в порядке, насколько это возможно в ее ситуации. Развитие по срокам. Я с ней еще поговорю, объясню про риски.