Моя маленькая

Привет. Мы с тобой живы, уже хорошо. Осталось сто тридцать четыре дня. — Доброе утро, как самочувствие? «Лановой» вошел в палату и вопросительно уставился на нее. — Нормально. — Вот, — он обернулся к медсестре, — всегда у нее «нормально». Хоть бы слово какое новое выучила. Что по пикфлоуметрии? — Пожалуйста, Вячеслав Егорович, — медсестра сунула «Лановому» под нос график. Они как-то странно переглянулись, после чего «Лановой» подошел к ней ближе. — Саша, нужно УЗИ сегодня сделать, — он обернулся к медсестре, — «Серетид» меняем на «Беклометазон», начнем с двух ингаляций в сутки, а там посмотрим. — Что случилось? — Саша села на кровати и испуганно смотрела на врача. «Лановой» листал журнал назначений, потом взглянул на нее. — Ничего пока не случилось. Я и не хочу, чтобы случилось. Ты чувствуешь себя как? Головная боль, головокружение, одышка? — Нет, ничего. — Точно, Саша? Идиотский разговор. И вопрос идиотский. Я, что, ради шуток здесь пятый месяц торчу? — Господи, — простонала Саша, — ну что вы меня мучаете? Что происходит? — Ничего-ничего, — «Лановой» предупредительно приподнял руку. — Сейчас позавтракаешь, отдохнешь, и пойдешь на УЗИ. Манная каша, бутерброд с сыром, порционное масло, груша. Опять груша. Сколько ж они их закупили-то? От одного вида подноса со всей этой снедью начинало мутить. Саша не обманывала, ничего особенного она действительно не чувствовала. Она теперь боялась думать и чувствовать. В прошлый раз после возвращения в больницу «Лановой», доверительно присев рядом, минут тридцать ей рассказывал, что любые ее стрессы — фактор риска для ребенка. Не иначе харизматик пожалился. Раздражало все: и тон этот озабоченно-заискивающий, и каша эта кошмарная, и положение живого овоща. Ходить много нельзя, сидеть много нельзя, соленого много нельзя, нервничать нельзя, думать нельзя… А что можно? Дышать и улыбаться. — Ну, сделайте мне лоботомию, и дело с концом, — в отчаянии бросила Саша. Саше самой хотелось бы не думать, не изводить себя страхами, но как иначе? Для этого же полная атрофия мозга требовалась! Нет, сегодня самочувствие вроде ничего. Ей ли не знать, как приступы начинаются? Хотя, после вопроса доктора, голова, как будто, действительно как-то потяжелела. Ну, для чего он спросил? Знает ведь, что с ее навязчивостью, она тут же найдет у себя все возможные симптомы всего и разом. У харизматика день рождения сегодня. Нужно позвонить, поздравить. Не хочется. Не хочется ни с кем говорить. Не хочется есть. Находиться здесь не хочется. Такие дни случались. В последнее время особенно часто. В такие дни все валилось из рук, накрывала какая-то слабость и безысходность. Почти физически чувствовалась бесполезность всего происходящего. Таблетки, уколы, процедуры, все эти бесчисленные предписания… Чтобы не думать, нужно было руки занять, а чем? Да и нельзя ей этого — нужно снизить физические нагрузки. Прямо, как в том анекдоте: а главное — больше радуйтесь жизни! Вчера Саша прочла статью про сиамских близнецов-девочек из США, сросшихся головами. Мать об этом знала еще во время беременности и сразу же начала искать врача, который бы их разделил после рождения. Нашла. Операцию сделали. И что? На фотографии двое несчастных детей с дефектами лицевых мышц и явной задержкой в развитии. В комментариях народ метался от розовых сопель до проклятий в адрес родителей. Сама Саша не понимала, как относится к подобным прецедентам? Что в голове у человека, идущего на такое? Это что, какой-то социальный эксперимент? Мамашу хотелось взять за грудки и тряхнуть хорошенько, чтобы очнулась. Стало так противно, что захотелось выбросить телефон. В таких заведениях нужно вообще отнимать все средства связи с миром. Во избежание, так сказать. Быстро ярлыки развесила! Сама-то сильно лучше? Красноречивую мамулину речь хорошо помнишь? То-то. Вот и не забывай! Саша провела рукой по животу. Нет-нет-нет… Не переживай. У нас так не будет. Саша тяжело вздохнула. Знать бы, что у нас будет? Боже мой, ну за что мне все это? Мне и поговорить-то не с кем, кроме тебя. Что-то у нас не так, недоволен нами наш доктор. «Беклометазоном» решил травить. Значит наш «Серетид» дядю не устроил. Две ингаляции в день. Неслабо. Поэтому, видно, и заменил. Чаще нужно принимать, а побочек у «Беклометазона» меньше. Хреново это. Не справляемся мы с тобой. Нет, мы не будем об этом думать. Нам позавтракать нужно. Через «не могу». Чем дольше простоит эта каша, тем сложнее будет ее проглотить. Как тебе, кстати, имя «Женя»? Понимаешь, у тебя имя должно быть среднего рода. Не спрашивай почему, это мой личный пункт. Ну, а имен среднего рода я, навскидку, три знаю: Женя, Саша и Валя. Выбор — сам понимаешь… Ты не думай, что я тебя не люблю. Я просто еще не понимаю, что происходит. Знаешь, мне тебя нужно чувствовать… осязать… Я не могу пятну на экране умиляться. Я хочу увидеть твои глаза. Я хочу к тебе прикоснуться. Саша сжала в кулаке кольцо с клевером-четырехлистником, которое носила на цепочке. Когда Лиза первый раз заметила его на Сашиной руке, тут же скомандовала: — Снимайте, не дай бог Антохин увидит. — Почему? — удивилась Саша. — Потому что. А если вдруг капельницы, отеки? Пальца хотите лишиться? Удача нам понадобится. Только она нам и понадобится. Этой ночью Саше снился отец. Он просто стоял и смотрел на нее. Здесь, в этой самой палате. Стоял и молчал. Он смотрел с укором, печальными пустыми глазами. — Что, не ожидал? Не оправдала надежд? — беспомощно огрызнулась на него Саша. Отец не ответил. — Ты меня бросил. Сделал абсолютно зависимой и бросил. Силуэт отца начал таять. — Нет! Папа, не уходи… Саша вскочила к кровати и подбежала к нему, но не успела. Он исчез. Вдруг неожиданно резанула мысль: Он ведь знал. Не мог не знать. Дед болеет, он не болел. На очереди я. Мать могла и не знать, а он знал наверняка. Он же какой-никакой медик. Решил, как я, в лотерею сыграть? Саша спустила в унитаз заветревшееся отливающее синевой содержимое тарелки и щелкнула кнопкой чайника. Толстым слоем намазала масло на хлеб, положила сверху треугольник сыра и заварила крепкий чай. В бытность переводчиком Саше попалась статья о том, как отличить галлюцинацию от реальности. Там, кажется, было вопросов пять, которые человек должен себе задать, чтобы понять: реально ли то, что он видит? Что-то вроде: реагируют ли другие люди? Материален ли объект? Еще какая-то бредятина. Саше тогда все эти вопросы показались бессмысленными. Если уж назрела потребность научиться отличать глюки от реального мира, то тут только в желтый дом. Как больной человек может сделать это самостоятельно? Критики-то к себе у больного сознания нет. Сказал бы ей кто-нибудь тогда, что в скором времени ей придется заниматься почти тем же самым. Реальна ли ее головная боль? Или это все результат общения с доктором и мнительности? Пусть все скорее закончится… Я с ума схожу… Весь день прошел в странном тумане. Так случалось раньше, когда она не спала ночами. Под утро появлялось ощущение сна наяву. Врач на УЗИ елозила по ней датчиком, щелкала кнопками, потом протянула ей бумажное полотенце. Саша ни о чем ее не спрашивала. Она приучила себя задавать как можно меньше вопросов. Если бы что-то случилось, ей бы сказали. Правда, докторша превентивно сама уверила, что все в порядке. Все хорошо. С тех пор, как Саша оказалась здесь, она так часто слышала эту фразу, что, в конце концов, слова потеряли смысл. Обесценились до дежурного «доброго утра». Нужно было пойти в душ и смыть с себя остатки геля, нужно было поспать, нужно было померить температуру и давление. Нужно было дождаться обеда и проглотить хоть что-то. А еще нужно было что-то реальное. Нужно было его услышать. — Женя, здравствуй, — она старалась, чтобы ее голос звучал бодрее. — Здравствуй, маленький. Как ты? Харизматик ответил сразу. В трубке был какой-то шум, словно он ехал в машине. — Все хорошо. Я хотела тебе сказать… то есть, я хотела тебя поздравить. С днем рождения. И пожелать тебе… Я хотела пожелать тебе… оглядываясь назад — ни о чем не жалеть, а, смотря вперед — ничего не бояться. — Спасибо, Сашенька. Спасибо, любимая. У вас все в порядке? — Да, все нормально. Звучало фальшиво. Харизматик это понял. — Ты что-то не договариваешь, Саш? — Нет, что ты. Все хорошо. Еще раз с днем рождения, милый. Хорошо тебе отметить. Не дожидаясь ответа, Саша положила трубку. Глупая была идея. И разговор глупый. Делать что-то нужно искренне или не делать вовсе. Саша завернулась в одеяло и уснула, а когда проснулась, увидела харизматика, сидевшего на краю постели. Саша потерла глаза. — Жень, ты мне снишься? — она осторожно села на кровати. — Нет, Сашуль, не снюсь. Он как-то встревоженно ее рассматривал. — Который час? Харизматик взглянул на часы. — Почти половина пятого. — Я не ждала тебя сегодня. Думала, будете отмечать. — Отмечать… — бесцветно повторил он. — Саша, ты меня напугала. — Чем? — У тебя был странный голос. Вроде твой, а вроде и нет. Харизматик придвинулся ближе и обнял ее. Саша положила голову ему на плечо. — Испортила тебе праздник, да? — Перестань, бога ради. — Сегодня все как-то не так. Весь день, как будто сквозь пелену. — Ты кому-нибудь говорила об этом? Она раздраженно отстранилась. — О чем, Жень? Что я должна сказать? Что я видеть больше эту палату не могу? Так они в курсе. Харизматик виновато смотрел на нее. — Может, поискать другой центр? — А что будет в другом центре? Вид на Кремль? Немецкие кровати? Или меня от астмы вылечат? — Саша, на кого ты злишься? Он сидел, устало глядя перед собой. Господи, ну зачем он здесь? Зачем я его мучаю? Почему это происходит? Пусть все это закончится… Пожалуйста, пусть все это закончится! — На себя, Жень. На себя я злюсь. Я хочу домой. Я хочу снова быть человеком. Она едва успела договорить, как начался приступ. Она захлебывалась кашлем. Ее колотила дрожь. Новый ингалятор лежал на прикроватной тумбочке. Саша быстро поднесла его к губам и сделала три вдоха, но легче не становилось. Нарастала боль в груди, усиливалось сердцебиение. Кашель сменялся отдышкой и возвращался с новой силой. — Саша, Сашенька, сожми мою руку и не закрывай глаза! Он был рядом, слишком близко, нажимал кнопку вызова врача у изголовья кровати. — Саша, не закрывай глаза, милая! Саша! Его лицо вдруг растаяло, как тогда, во сне, растаял папин образ. По комнате заметались яркие светлые пятна. А потом боль в груди исчезла. Наверное, наконец подействовало новое лекарство. Саша прикрыла глаза, чтобы не кружилась голова и попыталась вдохнуть глубже. — Сашенька, дыши. Я считаю, а ты дыши, — папин голос был таким родным и, как всегда, уверенным. Она открыла глаза и увидела отца, держащего ее за руку. Он смотрел на нее с облегчением и кроткой благостной улыбкой. — Все прошло, Сашенька. Дыши.