Моя маленькая

— Выйдите! — бодро командовал какой-то молодой доктор. Это был не эскулап. Этому было чуть больше тридцати, на лице профессиональная серьезная собранность и решительность, как у каскадеров. Самиров не двинулся с места. — Я не могу… Доктор проследил за его взглядом и с силой разжал сведенные судорогой Сашкины пальцы. — Посторонние из палаты, — снова повторил доктор и сделал знак глазами медсестре. Девушка вывела его в коридор. Последнее, что он видел, это мигание сигнальной лампочки и кислородную маску на Сашкином лице. А потом ее увезли на каталке. Собранный доктор на ходу давал указания медсестре: — Свяжитесь с третьей, пусть готовятся. Он стоял в коридоре, привалившись к стене и не понимал, что делать дальше? В один момент исчезло все: время, осязание, слух. Он смотрел на красные следы на запястье, на проходящих мимо людей, на сыпавшую белую крупу за окном. В один миг он словно оказался на чужой планете. На ней не было атмосферы, не было привычной человеческой речи, не было ощущения почвы под ногами. Он не помнил, как оказался в коридоре третьего отделения анестезиологии и реанимации. Не представлял, как добрался сюда по бесконечным, похожим один на другой, коридорам. Теперь, по крайней мере, он знал, что нужно ждать. Что делают люди, бесконечно сидя в этих коридорах, когда за серыми распашными дверьми оказывается тот, кто тебе дорог? Рыдают? Молятся? Дают обещания? Он мог только ждать. Ждать, когда из этих дверей выйдет молодой, собранный каскадер-реаниматолог. Он появился и подошел к нему. Самиров хотел встать, но, отчего-то не получилось. Каскадер-реаниматолог сдернул маску на подбородок. — Мне очень жаль. Он говорил это тем же тоном, каким вечность назад просил медсестру выставить Самирова из палаты. С той же твердостью, с которой отдирал от него Сашкины пальцы. Сколько раз за сегодняшний день он произнес эту фразу? А за год? А сколько произнесет за всю жизнь? Он понимает, что она значит? Он понимает, что после нее происходит с людьми? Самиров наклонился вперед и вцепился пальцами в край металлического стула. Сашка всегда так сидела, когда начинался приступ. — Вам плохо? Врач все еще стоял рядом, но сил поднять голову не было. — Я могу ее увидеть? — произнес Самиров, глядя в пол. — Нет. Сегодня нет, — отрезал реаниматолог и крикнул куда-то в недра коридора, — Катя! Медсестра материализовалась, словно из воздуха. — Катя, пожалуйста… — неопределенно бросил доктор и быстро зашагал по коридору. Катя присела на стул рядом с Самировым, взяла его за руку, что-то быстро вложила в ладонь и сжала его пальцы. Он взглянул — Сашкина цепочка и кольцо. Сувенир на удачу. Катя говорила что-то еще. Какие-то непонятные, бессмысленные слова, про развитие астматического статуса, про некупируемый приступ, про выброс адреналина… Потом Катя положила руку ему на плечо и попыталась заглянуть в глаза. Наверное, она задала какой-то вопрос? — Вы что-то сказали? — он поднял на нее глаза. — Евгений Александрович, кому я могу сообщить? — Что сообщить? — Кто может отвезти вас домой? Он удивленно посмотрел на медсестру. — Никто… — Можно вызвать такси, мне необходим адрес. — Какой?.. А… мой адрес… Дышать было тяжело, и говорить тоже. Язык прилипал к небу. Он закрыл лицо руками, чтобы сосредоточиться на том, что должен сказать. Что значит — «адрес»? Это улица и дом. — Я… я не помню… Это где-то на Ордынке. Катя, наверное, была опытным сотрудником. Ей удалось вытянуть из него, забывшего человеческую речь, телефон Славки. Кажется, он просто протянул ей свой мобильный. Тот, который персонально для директора. Приехал Славик быстро. Хотя, теперь он ничего не мог сказать наверняка, но показалось, что услышал голос директора почти сразу после произнесения его имени. Его директор теперь сидел на месте Кати, суетливо оглядывался по сторонам и смотрел на него испуганными маленькими глазками. Потом, вдруг, Славик довольно сдержанно спросил: — Жень, ты идти сможешь? Самиров поднял глаза. — Славик, почему я не могу ее увидеть? Директор тяжело вздохнул и заговорил чуть тише. — Ее сейчас вывезут… Ты уверен, Жень? Может, лучше б живой перед глазами осталась? Уверен ли он? Санитар вывез каталку из распашных дверей. Остановившись рядом, он приподнял край простыни. В оглушающем ступоре он смотрел на Сашкино осунувшееся лицо с синими следами от кислородной маски, землистыми губами, острым подбородком, закрытыми глазами. Тяжело? Это было противоестественно. Сейчас она казалась почти ребенком. Уставшим, измученным ребенком. Отмучившимся. Женщина-ребенок. Которую любил так, как никого и никогда не любил. Вот и все, Сашенька. Спи, любимая. Он наклонился и поцеловал холодную восковую щеку. Потом ему показалось, что он сходит с ума: по коридору бежала Сашка! Растрепанная, в джинсах, свитере и куртке нараспашку. За ней следом бежал мужчина. Тоже наспех собравшийся, в распахнутом коротком пальто. Сашка на миг замерла посреди коридора, потом бросилась к каталке, откинула простыню и закричала. Страшно и отчаянно. По-звериному. Это было похоже на какую-то дикую, чудовищную, жестокую сюрреалистичную шутку: живая Сашка смотрела на мертвую Сашку. Она стала заваливаться назад, но холеный мужчина в пальто вовремя ее подхватил. Сашка выла, вцепившись в его плечи. К ней подлетела медсестра со шприцем. Мужчина помог медсестре задрать ей рукав. Она все еще всхлипывала, когда Славка, под шумок вывел его через служебный выход. — Постой две минуты, подыши. Сейчас едем, — Славик протянул ему сигарету. Растерянный Самиров лишился дара речи. — Славик, — он хрипло откашлялся, — Славик, кто это? Директор неопределённо пожал плечами. — Мать, наверное… Самиров протянул ему кольцо на цепочке. — Нужно ей отдать. Славка недоверчиво на него покосился. — А она знает, что они были? — Вряд ли. Директор отмахнулся. — Значит себе оставь. Меньше вопросов — меньше проблем. До этого ей сейчас? Самиров стоял у служебного подъезда Центра и жадно курил. Внутренний двор пронизывал завывающий холодный ветер, но он не чувствовал холода. Он опять не помнил обратной дороги. Путь домой снова выпал из сознания. Он сидел и курил на кухне. Периодически то у него, то у Славки начинали звонить телефоны. Иногда по два-три разом. От этого бесконечного гула раскалывалась голова. Он поговорил с мамой. Рассказывал, что выбраться не получается - работы по горло. Славик до сих пор с кем-то выяснял отношения. — Нет! — раздраженно орал Славка. — Завтра точно нет. Понятия не имею, сейчас буду звонить, выяснять. Ну, все под богом ходим… этому я сам с утречка мозги прочищу. Ничего, успеваем. Пятнадцатого съемки заканчиваются. Сначала Самиров пытался вслушиваться в слова, потом голос директора слился в одно целое с назойливым электронным гулом телефонов. Он привалился к спинке стула, запрокинул голову и закрыл глаза. По звукам шагов он понял, что Славик пришел в кухню. — Жень, два дня у тебя есть. А дальше — не знаю. Придумаем что-нибудь. Самиров приоткрыл глаза. — Спасибо, Славик. Директор достал два бокала, плеснув в каждый грамм по сто виски, придвинул один к нему. — Не могу, — скривился Самиров. — Нужно, — отрезал Славка, — ну… земля пухом. Он залпом опустошил бокал и поставил его на стол. — Жень, если надо поговорить… Самиров сидел, не шевелясь, глядя куда-то сквозь Славку. — Спасибо, Славик. Не надо. — Так, я пойду? — Иди… — Жень, ты звони в любое время! — Хорошо, Славик. Дверью хлопни посильней. Он посмотрел на стоящий перед ним бокал. За тебя, любимая. За что ты так со мной, Саша? И день выбрала самый подходящий. Крепкий напиток приятно обжег горло и разлился внутри теплом. Телефоны продолжали разрываться. Звонили желающие поздравить, приходили сообщения, оповещения из почты. И все это сопровождалось мерзотным электронным треньканьем. Он добрел до коридора, вытащил распиханные по разным карманам куртки мобильники и отключил. Самиров не помнил, как заснул, но произошло это почти сразу. Вырубился, как только добрался до кровати. Проснулся от яркого солнечного света, залившего спальню. Заснул вчера прямо в одежде. Первые блаженные несколько секунд можно наслаждаться пробуждением, потом болью в груди снова вернулось осознание. Он поднял к свету руки, провел пальцами по синеющим следам на запястье. Тебе, наверное, больше не страшно, маленький. А мне как быть, Саша? Нельзя пообещать счастье, а потом сбежать. Он завидовал вчерашней истерике Сашкиной матери. Ему тоже хотелось бы выть до порванных связок. Рыдать. Корчиться от боли физической и душевной. Нажраться до скотского состояния. Что угодно! Все это значило бы, что он еще жив. Вместо этого он лежал в спальне на жестком матрасе и смотрел в потолок. Сашка забрала с собой не только сына. Она забрала саму способность жить. У него больше нет этого навыка — находиться в мире. С рождения до последнего вздоха мы учимся жить: стоять на ногах, ходить, есть ложкой, говорить, читать, водить машину… Приобретаем сотни умений, полезных и не очень. Делаем все, чтобы полноценно жить. А как быть, если все это он мог еще вчера, а теперь способен только сидеть на кровати и смотреть прямо перед собой? В последовательности привычных действий больше нет смысла. Только недоумение — почему? Почему он не может быть рядом с ней? Он ведь еще вчера с ней говорил. Сидел рядом. Она, кажется, злилась, капризничала. Так, это не новость. Это случается. Потом она приходит в себя, успокаивается. Они мирятся. Вернее, она просит прощения, а он крепко ее обнимает. Он ведь понимает все — больница, усталость, нервы, страхи… Вчера ему сказали, что к ней больше нельзя. Ее больше нет. Бред какой-то… как ее может не быть? Был человек, и нет? Потом в сознание прорвалась эта кошмарная сцена в коридоре реанимации. Худое заострившееся девчоночье лицо, с синим кровоподтеком на щеке. Родное лицо. Любимое. Самиров сел на кровати, зажмурился и почувствовал, что по щекам текут слезы. Тебе было больно, милая? А сейчас? Сейчас тебе хорошо? Пить ужасно хотелось. Времени-то сколько сейчас? Было почти одиннадцать, когда он сидел на кухне и пил кипяток. Нужно снять одежду, сходить в душ и вернуться в кровать. Ничего другого он сделать все равно сегодня не в состоянии. Было странное чувство, что все происходит будто не с ним. Саша вчера говорила: словно сквозь пелену. Вот и у него так же. После душа он сидел на полу и рылся в прикроватной тумбочке. Где-то же было снотворное… Надо закинуться, иначе не уснет. И так почти двенадцать часов валяется. Пластиковая баночка с розовыми капсулами отыскалась, разумеется, в самом дальнем углу. Какие-то немецкие пилюли посоветовала в свое время Ирка. Сказала строго соблюдать дозировку — сильные слишком. Это он помнил. Тогда его из жизни на двое суток вырубило. Проспал весь сутки, наверное, а весь следующий день в полудреме. Стандартная доза — одна таблетка. Стоят давно, может уже и смысла нет. Пусть будет две… три… какая разница… — Будешь цвесть под райским древом, Розан аленький! — Так и кончилась с припевом: «Моя маленькая!»1