Мир, дружба, жвачка

      — Почему Центральный детский театр открыли в 1921 году в Москве, а отдуваться мы должны сейчас? — фыркнул Шастун.       — Угомонись, а? Самому не в кайф вставать на час раньше. — Серёжа невольно зевнул, в то время как с его волос стянули резиночку. — Э, Поз, отдай!       Дима, усмехнувшись, показал язык.       Как говорится, око за око, зуб за зуб, поэтому Серёжа был в полном праве украсть у друга очки. Так он и поступил.       — Так, давайте-ка начнём, — Добровольский хлопнул в ладоши, — пока вы не перебили друг друга. У кого-нибудь есть идеи для грядущего спектакля?       — Вообще без понятия, Паш, — проговорил довольный Серёжа, которому всё же вернули резиночку. — Может, ну его, этот концерт?       — Ты это иди Шеминову скажи.       — Че, Серый, зассал? — Дима, шутя, толкнул его в плечо. — Зассал?       — Ничего я не зассал!       — Если ты пойдёшь к нему с предложением отменить концерт, он оставит тебя без волос, — хихикнула Оксана.       — Вот, Поз, видишь. Веский повод лишний раз не тревожить директора.        Дима, усмехнувшись, закатил глаза.       — Можно, я вообще не буду выступать? — подал голос Антон.       — Тогда я тоже! — Серёжа даже подскочил со стула.       — Нет, — Паша отрицательно закачал головой. — Так дело не пойдёт. Выступать должны все.       — Ну, можно, я не буду, — Шастун сложил руки в умоляющем жесте. — Пожа-алуйста.        Добровольский хотел было возразить, но Арсений бесцеремонно перебил его:       — Да что вы к нему пристали? — он положил руку на плечо парня. — Не хочет — пусть не выступает.       — А ты, Сюш, две роли сыграешь? — рыкнул Матвиенко, явно возмущённый тем, что за него никто не заступился.       — Пожалуйста, — брюнет показательно скрестил руки на груди, — без проблем.       — Ах, точно. Я же забыл, что ты актёр. Без Оскара.       Зубы Арсения недобро сверкнули в оскале.       — Чу, брейк! — пригрозил Паша. — Тогда, Шаст, пиши сценарий. Либо выступай. У нас демократия, поэтому выбор остаётся за тобой.       — Ха, я вам такой сценарий напишу, что по нему Бондарчук потом фильм снимет!       — С нулевым рейтингом, — прыснул Серёжа. — И в нем Арс сыграет!       — Слышь, косичка, тебе самая хреновая роль достанется, обещаю!

***

       Весь оставшийся вечер Антон провел в обнимку с блокнотом, а хотелось бы, конечно, — с Арсением. Цена написания сценария — несъеденный ужин. Но даже здесь Попов не подвёл.       — Тук-тук… — в дверном проёме показалась голова брюнета, в руках которого была булочка с пачкой сока. — Паек доставлен.       — Ой, спасибоньки, Арс, — заулыбался Антон и чмокнул парня в макушку. — А то я с этим сценарием скоро в зомби превращусь.       — Как в серегиной игре?       — Ну, типа, — хохотнул Шастун.       Арсений прилёг на колени парня, а тот легонько наградил его поцелуем-касанием в макушку. Заправил прядку назад, нежно погладил ухо и висок. Это было щекотно, но так приятно, что брюнет качнул головой и прижался виском к пальцам Антона. Вышло, будто он поластился, как кот.       — Как дела со сценарием?       — Прекрасно. Оказывается, это не так сложно — что-то сочинить самому.       Арсений прыснул в кулак:       — Да, если не обращать внимание на твои: «Да, блять, как люди выражаются-то?» и на разбросанные клочки бумаги на полу, то написать сценарий — действительно не сложно. К слову, какой спектакль ставим?       — Алые паруса, — объявил Антон. — Думаешь, слишком самовлюбленно?        Брюнет пожал плечами:       — Главное — что-то поставить. Мы даже можем отряд в качестве хора взять. — усмехнувшись, он добавил: — Не хочешь сыграть Ассоль?       — Какая-то страшненькая у нас Ассоль, — хохотнул Антон и перешёл на серьёзный тон: — Я же сказал, что не буду играть.       — Это почему?        Антон прилёг на подушку, подложив под голову руки, а на груди разместился Арсений. Голубые глаза были совсем рядом, глубокие, яркие, с тонкими светлыми прожилками, оплетающими радужку вокруг зрачка. Антон замер, не дыша, отвечая по-детски удивлённым взглядом, словно перед ним только что открылась какая-то истина, перевернувшая весь его мир.       — Всё на самом деле просто: на школьном выступление Тоша облажался, впоследствии чего на него навалились недовольство одноклассников и их косые, осуждающие взгляды. Училка в свою очередь стояла на своём: «Не можешь и двух слов запомнить! Сшибся с памяти, с толков сбился». Вот такие пироги, — объяснил Шастун. — После этого я на сцену ни ногой. Больно надо подводить коллектив и себя позорить заодно.       — Ясненько, — Арсений обвил руками торс парня.        Антон провел носом по линии его скул. Зарылся пальцами в темные волосы на затылке, отчего по позвоночнику прокатилась волна мурашек. Поцеловал сначала в висок, потом в щёку, в подбородок…       — Матвиенко получит лучшую роль — роль угольщика, — хохотнул Шастун.

***

      — О-о-о, а вот и наш угольщик! — вскрикнул Арсений, заприметив приближающуюся фигуру парня с «кичкой».       — Ну, ты и сонная тетеря! — Добровольский наградил опоздавшего лёгким ударом по затылку.       — И я тебя, Павел Алексеевич, рад видеть, — саркастически улыбнулся Серёжа.       — Арс, какого хрена я угольщик?        Он украдкой коснулся щёк и носа, предвкушая, что всё его лицо будет измазано в угольной зубной пасте. Такие шуточки не раз практиковали дети, а Позов в свою очередь их лишь поддерживал.       — Я тебе обещал лучшую роль, вот и получай. Ты угольщик! — Торжественно объявил Антон.       — Шаст, иди нахуй, а? По-братски. — буркнул Матвиенко, скрестив руки на груди.       — Хорошо. Хочешь, сыграй роль дуба?       — Да какой тут дуб? — Усмехнулся Дима. — Он максимум ель пуш. И чубчик имеется. — он слабенько ударил «кичку», за что получил по рукам с удвоенной силой.        Все бегали, кричали, смеялись, ссорились и психовали, но всё-таки мирились и придумывали то, что понравится всем.        Из-за репетиции было потрачено семь дней, тысяча и один аксон и несколько тон успокоительного. Итог — номер, который не то что бы показать нестыдно; под руководством худрука ребята подготовили спектакль, что, по словам самого Добровольского, затронет сердце даже Шеминова.       — Арс…       — М?       — Ты особо не увлекайся Ассоль, ладно?

***

       Зал постепенно стал заполняться детьми, а за сценой развернулась Третья Мировая война.       — Серёж, ты зачем лишний раз берёшь расчёску?       — Да, твоей косички всё равно не будет видно из-под каски! — возмущались девушки.       — Какой ещё, блять, каски?       — Вот какой! — Дима, помяв «кичку», нацепил на друга каску, предварительно вымазав её в чёрной гуаши, дабы смотрелось правдоподобнее.       — Поз, иди в жопу!       Антон в этот конфликт не встревал, а руководил своим отрядом:       — Вы помните, когда выходить на песню?       — Да-а! — в унисон протянули детские голоса.       — Точно? Когда Арс скажет…       — Да помним мы! — буркнул мальчишка, стоящий во втором ряду.       — Кстати, а где Арсений Сергеевич? — загоготали девочки.       — Да, — Антон захлопнул блокнот, — меня это тоже интересует.        Арсений стоял за первой кулисой и боязливо косился на зал. Столько раз выступал перед публикой, а всё равно боится, словно ему предстоит делать это впервой. Он всегда вкладывал в игру всего себя, хотя можно было что-то да оставить. Сиденья заполнены лишь детьми, дирекция как всегда задерживалась. Концерт. Семь букв. Одно слово. Паника и дрожащие коленки.       — Волнуешься? — кто-то обнял его со спины, от чего сердце подскочило к горлу.       — Боже, Тош… — Арсений поправил шляпу. — Зачем же так пугать…       — Прости, я не хотел, — виновато промурчал Шастун.       Брюнет натянул улыбку, пытаясь тем самым освободиться из плена волнения и страха:       — Не особо. Всё хорошо.       — А я вижу, волнуешься!       Парни соприкоснулись носами, и тяжёлое горячее дыхание из чуть приоткрытого рта прокатилось по коже. Антон притронулся к губам напротив сначала тихонько, стараясь прочувствовать и передать всю нежность, что так долго копилась внутри. Но этого мало. Под кожей постепенно разгоралась страсть и лишь ждала момента, чтобы вырваться наружу. Он легонько куснул, а Попов в свою очередь отстранился:       — Тош… Не сейчас, увидят же.       — А ты, представь, занавес поднимется, а мы здесь с тобой… — Антон засмеялся, даже не успев договорить.        Брюнет смотрел, как тот смеётся и расслаблялся. Эти искорки из глаз, заразительная улыбка и неловкие движения сводили с ума. Он и сам невольно вздернул уголки губ.       — Сказали бы, что ты Ассоль, — усмехнулся Арсений и поправил непослушную кудрявую чёлку Антона. — Очень страшненькая Ассоль…

***

       Антон думал, что Арсений бесспорно в будущем станет актёром. В этом он почти не сомневался. Актерские способности сочетались в нём с отличной внешностью и целеустремленностью. Своим присутствием на сцене он как-то сразу гасил, отодвигал всех остальных ребят, обладавших весьма посредственными актерскими навыками. Когда говорил Арсений, слёзы наворачивались от трогательности, когда остальные ребята — от разочарования.        В целом, конечно, постановка получилась неплохой. Главное, что Арсений выглядел очень выгодно и получил тонну похвалы в свой адрес.       Концерт закончился примерно в пять вечера. Пока актёры переодевались за кулисами, Антон с Пашей убирал реквизит со сцены. Остальные не спешили помогать: одевшись, ребята вежливо прощались и уходили.        Потом и Добровольский собрался:       — Сдай ключи, когда будешь уходить.        Антон недовольно закатил глаза: убирать оставалось прилично. Самое тяжёлое состояло в том, чтобы перетащить огромный корабль с алыми парусами за сцену.       Он невольно вздрогнул, когда за кулисами кто-то негромко закашлял. Ну, как «кто-то». Этого «кого-то» Антон уже легко научился узнавать.       — Арс?.. — Позвал Антон.       — Да, это я, — откликнулся до дрожи обожаемый голос.       — Ты что там делаешь?       — Фашиста, блять, прячу, — хохотнул Попов. — Что же мне ещё-то делать?        Антон невольно стал вести себя тише. Он услышал, как шуршит мантия, расстёгиваются пуговицы, слегка скрипят половицы, и как дышит парень.        Задрожали колени. То ли потому что Шастун таскал тяжести в одиночку, то ли от какого-то волнительно удушающего чувства.       — Можешь подать футболку?        Он снял её с плечиков и подошёл к парню. Что-то звучало висках. Весь этот запретный эротизм воздухе. От него Антон задыхался. Не получалось дышать спокойно — изо рта вырвалось прерывистое возбуждённое дыхание. И Попов его уловил.       — Тош… — негромко позвал он, вынуждая поднять взгляд.       Арсений прижался к ойкнквшему парню. Раньше Шастун считал, что поцелуи — это ужасно. Мокро и противно. Но брюнет смог убедить его в обратном. Телу поцелуй вновь понравился.