Снова зимние драбблы

Когда Колин Фаррел, боцман с затонувшего английского брига «Джой», впервые попал на этот остров, он решил, что всё-таки погиб и находится в раю. Он лежал в полосе прибоя, почти бездыханный, а над ним с пронзительными жалобными воплями кружились чайки. Но его подняли чьи-то сильные смуглые руки, к нему склонились не ангельские лица, а полные любопытства человеческие физиономии с кольцами в плоских носах. Зазвучали высокие гортанные голоса, произносящие что-то напевно и мелодично. К губам Колина прижалась тыква-горлянка, и в пересохший рот хлынул терпкий хмельной напиток. Колина отнесли в деревню, дали отлежаться в тростниковой хижине, а вечером позвали к большому костру, где на вертеле жарился аппетитный поросёнок, капавший жиром в огонь. Пышнотелые и полногрудые женщины в юбочках из листьев танцевали под удары барабанов, обольстительно изгибаясь и хлопая в ладоши. Нет, Колин Фаррел совершенно точно попал в рай! Но на четвёртый день своего пребывания в этом раю он пошёл прогуляться и обследовать окрестности, сопровождаемый любопытствующей толпой чумазых ребятишек. И на своём пути встретил две группы вооружённых копьями воинов. Одни направлялись в ту деревню, откуда вышел Колин. Вторые обогнали его, дружески похлопав по спине. У тех и у других на плечах лежали бамбуковые шесты, между которыми болталась… у вторых — крепко связанная свинья, а у первых — так же крепко связанная голая девушка. Та, в отличие от визжащей свиньи, безмолвствовала и только в ужасе вращала глазами. Была она худой и тщедушной, не то что женщины у пиршественных костров, а её обнажённое тело покрывали свежие синяки и старые шрамы. Колин сам пришёл в ужас и принялся расспрашивать, куда и зачем несут девушку. Воины, весело блестя белозубыми улыбками, наперебой объяснили ему, что её обменяли на свинью. Девушка, мол, больше ни для чего не годится. Родилась хромой. Один из воинов подёргал её за левую ногу, отчего бедняжка пронзительно вскрикнула и что-то залопотала, умоляюще уставившись на Колина. — А что же с ней будет? — дрогнувшим голосом спросил Колин, после чего воины опять рассмеялись, а толмач, объяснявшийся с ним, просто провёл ребром ладони по горлу, а потом красноречиво пожевал собственный палец. Её съедят! У Колина закружилась голова. — Постойте! — вскричал он, когда воины снова вскинули на плечи свою ношу. — Постойте Я… я куплю её у вас! Но у Колина не было денег. Вернее, они у него были — английское серебро, не имевшее вовсе никакой ценности в глазах островитян. Толмач пренебрежительно повертел в руках протянутые Колином монеты с профилем короля и вернул их обратно. Потом выразительно подёргал за ожерелье из раковин каури, болтавшееся у него на шее. Это и была разменная монета островов. Колин совсем было собрался кинуться на воинов — бедняжку бы он не спас, но, по крайней мере, не осквернил бы себя более приятельством с людоедами. Он с подступившей к горлу тошнотой вспомнил вечерние пиршества и жарившихся на вертелах поросят — нет, это точно были поросята, он мог в этом поклясться! Он опустил руку в карман, тщетно ища там хотя бы нож, но увы! Зато он нащупал свою боцманскую дудку! — Смотрите, — выпалил он со вспыхнувшей в душе надеждой. — Вот что у меня есть! И он заливисто продудел несколько знакомых сигналов, пронзительные звуки которых вспугнули с ближайшего дерева яркую стайку попугаев. Воины, конечно, могли запросто отобрать у Колина дудку, но на островах действовал свой неписаный многовековой этикет. Чужак был неприкосновенен. Толмач сделал повелительный жест, и плачущую девушку отвязали от шестов и толкнули к ногам Колина. Свинья, раскачиваясь и повизгивая, вернулась в свою деревню. Ей не настолько повезло. Дождавшись, пока воины, радостно дудя в дудку, скроются за деревьями, Колин схватил девушку за руку и попытался было вести за собою, но она лишь пискнула и вновь осела на землю, с мольбой взирая на него. Левая нога у неё и вправду была согнута в колене и не распрямлялась до конца. Тогда он подхватил её на руки и сам понёс на берег. Подальше от всех людоедских селений. Она оказалась совсем лёгкой, почти невесомой. У Колина больше не было при себе предметов, интересных островитянам, и его с девушкой оставили в покое — скорее всего, просто из пренебрежения. Он назвал её Ноа. Они вместе построили кривоватую хижину из бамбука, тростника и лиан. Колин смастерил острогу, сеть и ловил рыбу, а Ноа собирала в лесу съедобные ягоды, фрукты и целебные коренья. Колин вначале не решался даже прикоснуться к Ноа — они ведь были невенчаны перед лицом Всевышнего, а значит, сотворили бы блуд. Но Ноа сама обняла его как-то ночью и без слов предложила себя. Она оказалась неутомима в любви, хотя именно Колин лишил её девственности — очевидно, покалеченная нога сделала Ноа в глазах островитян вовсе ни к чему не пригодной. Но с Колином она была нежна и страстна, обнимала его за шею и что-то лепетала, уткнувшись лицом в его взмокшую грудь, пока он проникал в неё раз за разом, раскачиваясь, как на волнах. Или же она усаживалась ему на бёдра и склонялась над ним, ахая и щекоча его прядями рассыпавшихся волос, когда он неутомимо насаживал её на себя. Когда в её животе зашевелился ребёнок, Колин целомудренно соорудил для себя отдельную лежанку, однако Ноа безо всяких церемоний разметала её и снова улеглась рядом с Колином, требовательно толкая его своим потяжелевшим животом и тихо смеясь. Груди её ещё больше округлились, и Колин совершенно потерял голову, ночь от ночи сливаясь с Ноа как в последний раз. Когда к острову причалила шлюпка с зашедшей в бухту французской баркентины, Колин точно знал, что ему надо сделать. Он оставил в хижине встревоженную Ноа, строго-настрого запретив ей выходить, и подошёл к высадившимся на берег французам. Те с удивлением взирали на него и на ломаном английском предлагали отправиться с ними. Но он покачал головой и указал на револьвер за поясом у разговаривавшего с ним моряка. Имевшегося у Колина серебра хватило на револьвер и кучу патронов. Теперь у него и вовсе не осталось денег. Но ему стало чем защищаться. Мало ли что, думал он, возвращаясь к Ноа. Мало ли что. К счастью, у него ни разу не появилось случая опробовать приобретённое оружие. В положенный срок Ноа родила девочку, крепенькую светлокожую малышку с чёрными кудряшками, самозабвенно орущую, как и все младенцы на свете. А ещё через год — мальчика, такого же крепкого, светлокожего и, в отличие от сестрёнки, белобрысого. Ещё через год на острове высадились миссионеры, пожилая супружеская пара, и вместе с ними несколько англичан. Колин, к тому времени начавший забывать родной язык, но хорошо узнавший язык островитян, стал в миссии переводчиком. Но плату за свой труд он не брал. Вернее, брал, но не деньгами, а провизией, от которой тоже отвык — галетами и солониной. Это было вкусно. Деньги ему были не нужны. Он попросил пастора окрестить Ноа, а потом обвенчался с нею. В крещении она получила имя Мэри-Анна. Потомки Колина и Ноа всё ещё живут на этом острове, и экскурсовод водит туристов в сохранившуюся до сих пор хижину их прадеда. Уже за деньги.