Make a wish

Скарамучча совсем не помнил, как добрался домой. После сна на холодном снегу тело предсказуемо ломило, трясло, и даже голова перестала слушаться, мысли перепутались. Оно и немудрено, ибо утро начинается с громогласного заявления матери: — Тридцать девять с половиной! Хорошо, что сейчас каникулы, ничего хоть не пропустишь, — она даёт подзатыльник, совсем лёгкий, скорее профилактический, и выходит из спальни. Врача вызывать не станет, понимает парень, утыкаясь носом в холодную подушку. В голове тут же возникают руки, прекрасные руки своими невесомыми нежными касаниями, кожа, пахнущая ванилью, осенью и акварелью. Скарамучча безуспешно пытался воскресить образ того сна, мимолётный шорох неудобной мешковатой одежды, лязг катаны светловолосого, тонкие полосы дневного света сквозь густую листву. Это навождение — ускользающее из памяти, и всё же до жути реалистичное. Такое можно сравнить скорее с воспоминаниями о давно минувших днях, нежели с игрой воображения. Да, точно, воспоминания. Пускай такого с брюнетом совершенно точно никогда не происходило, он почему-то был уверен, что именно вспоминает нечто давнее, как самые старые книжки в библиотеке у Лизы. Такую же сокровенную тайну бытия другой ушедшей жизни. И самое потрясающее в ней — тот незнакомец. Будучи лишь миражом из глубин искажённого восприятия, он захватил всё мысли Скарамуччи, сковал их, не выпуская и на минуту. Даже толком не видя лица светловолосого парень знал — этот человек красив. Не мил, не симпатичен, а именно красив до потемнения в глазах, как принц из сказки утончён, изящен и нежен. Идеален другими словами. Скарамучча лишь надеялся встретиться с ним ещё раз. Да, глупо, да абсурдно хвататься за образ из сна. И всё же, вот бы хотя бы в таком же сне, в такой же глупой мечте вновь чмокнуть эту щеку, услышать смех, утопая в нём. И если. Если повезёт узнать имя. Щеки редеют. Интересно, а Скарамучча смог бы в реальности вести себя так же расслабленно, даже слегка вызывающе? Интересно, смог бы при желании поцеловать этого незнакомца в… Губы? Наверняка они такие же мягкие, пухлые, на вкус как карамельный пудинг и тёплая гроза. А какие между брюнетом из сна и светловолосым отношения? Возможно ли что… Романтические? Могли ли они гулять сутками по тем бескрайним полям, могли ли дарить друг другу шоколад на дни влюблённых, могли ли праздновать дни рождения наедине лишь друг с другом? Могли ли в конце концов уединяться в спальне долгими, томными ночами? Конечно, романтика меж людьми не обязательно должна быть именно такой, в конце концов всё перечисленное лишь влажные мечты самого Скарамучча. Но вдруг… Вдруг то всё правда? Урчание живота прерывает поток мечтаний вполне реальной проблемой. Брюнет ещё лежит, минут пять пялясь в потолок и всеми силами отрицая её существование, но в конце концов со вздохом поднимается и плетётся на кухню. Матери нет, очевидно, ушла на работу. Тело то жар охватывает, то морозит, конечности будто налились сталью. Взгляд заторможенно ползёт по столешнице, натыкаясь на маленькую тарелку. Эи оставила два бутерброда, спасибо и на этом. Он кое-как варганит себе чай и, чувствуя ужасающую слабость в ногах, буквально падает на сидушку маленького жёсткого стула. Двигаться просто невыносимо. Скарамучча на секунду задумывается об этом пожирающем ощущение слабости, роняет голову на скрещённые руки. А дальше всё как и тогда.

***

Тонкие пальцы заботливо убирают темно фиолетовую прядь за ухо и закалывают туда что-то. — Смотри, Мушша! Это стеклянный колокольчик, такие не растут в Инадзуме. Очень подходит к твоим глазам! Гость тела только сейчас замечает, что стоит прямо перед водоёмом с кристально чистой водой, наблюдая, как волны мягко колышут его отражение. Волосы действительно украшены причудливой формы цветком, действительно очень красиво. Наблюдатель хотел бы ещё хоть мгновение проследить за этой необычной картиной, но «местный» Скарамучча решил по-другому. Он отворачивается, видимо не желая демонстрировать партнёру изрядно залившиеся щеки, выдавливая: — Спасибо, это очень… Мило… Светловолосый заливается хохотом, подходит ближе, виснет на брюнете. — Ты так мило стесняешься! Прелесть! —ладонь скользит по подбородку. — Дашь мне посмотреть? Хозяин оболочки ворчит что-то невнятное, позволяя развернуть себя. Если бы опять же, не дурацкая пелена, они бы наверняка встретились взглядами. — Любишь же ты, когда я краснею… Незнакомец вновь хихикает, даря невесомое касание губ в висок, Скарамучча чувствует, как мышцы расслабляются в настойчивых объятиях. — Я всего тебя люблю, дурашка! Настала очередь брюнета хохотать от счастья, так он и поступает, попутно утыкаясь в алую полоску ткани на груди партнёра. — Я тебя тоже очень очень сильно люблю, Ка…

***

Всё предательски прерывается ровно на том же самом моменте, от обиды хочется выть. С другой стороны, судьба достаточно благосклонна, чтобы позволить ему вновь услышать этот ласкающий всё существо голос, такой мягкий, будто обтекающий изнутри. Хватит и этого, даже лишь этого. — Надеюсь, мы ещё встретимся, загадочный Ка…

***

Следующая неделя протекала в одинаковом темпе, практически бессознательном. Мать уходила рано, а Скарамучча целыми днями валялся с жаром в беспамятстве. Ел через раз, спал плохо, глотал горстями таблетки и все равно жутко кашлял. Моменты просветление наступали лишь во время дрём, сладких, как весеннее цветение вишни. Даже если такой сон длился пятнадцать минут, после встреч с невообразимым светловолосым незнакомцем парень чувствовал себя бодрым и полным сил. К сожалению, все сны прерывались каждый раз всё на том же месте, на моменте, когда Скарамучча был близок к имени нарушителя его ночного покоя, и лицо всё так же предательски не желало появляться из-за туманной ширмы. Так и жил брюнет, только этими моментами и воспоминаниями о них. В один из таких жарких, потных вечеров, когда мальчишка желал лишь слиться с собственной памятью, зазвонила дверь. Эи уже была дома, поэтому закономерно пришла мысль о её госте. Но после короткого, явно агрессивного разговора с той, высокая женская фигура направилась в сторону комнаты, где сейчас лежал Скарамучча. Она легко толкает дверь бедром, и стоило леди оказаться в помещении — воздух наполняется ароматом дорогих духов и персика. Пускай мисс объявилась совершенно непредсказуемо, атмосфера вдруг стала такая, будто каждый атом здесь ожидал лишь появление гостьи. Взгляд розоватых глаз скользит по скудному интерьеру, задернутым занавескам, смятым простыням и, наконец, натыкается на местного обитателя. — Скара! — женщина тут же растекается в приторной улыбке. — Ты так вырос! Помнишь меня? Стоит этому голосу прозвучать, мозг материализует картину давнего прошлого: тёплой комнаты с сосновым полом, чего-то маленького, солнечного. И волосы цвета самой химозной жвачки, конечно же, тоже были там, там же и лисья ухмылка и вечный прищур. Пред брюнетом стояла хозяйка его детского счастья — тётушка Яэ Мико. — Такой большой стал! Уже совсем взрослый! — она моментально присаживается рядом и тянет руки к щекам племянника. — А щёчки всё такие же мягкие! Какая прелесть! Леди ещё несколько минут мнёт его лицо, гладит по голове, приобнимает и хихикает чему-то своему. — Ну ты чего такой хмурый? Или может я тебя чем-то обидела? Ох, прости, если смутила тебя тем что сразу налетела, мы ведь с тобой лет одиннадцать не виделись! — Да нет, всё нормально, тётя, — будто в подтверждение своих слов, брюнет кладёт голову гостье на плечо. — Просто я правда был слегка… Обескуражен. Мальчик, наконец, поднимает взгляд, всматриваясь в лицо мисс из далёких воспоминаний. На лбу и около губ пролегли морщины, в причёске пробивались первые седые локоны, взгляд, кажется, слегка помутнел, но, впрочем… Это была действительно Яэ, та самая, читавшая брюнету на ночь сказки братьев Гримм под тусклым светом древней лампы. — Рассказывай, как ты, сильно простыл? — Ну… Так или иначе разговор завязывается, вначале неловкий он постепенно перерастает в беззаботное обсуждение всего и вся. Мико много говорит, много смеётся, за столько времени без контакта набрались сотни, если не тысячи, тем для болтовни, и, что не менее важно, эта маленькая встреча была невероятно важна и для неё. Она тоже скучала. Наконец, Мико с трудом успокаивается после очередного глупого анекдота и вновь глядит на юношу, теперь же однако совершенно серьёзно. — Скарамучча, — озорные огоньки исчезли из её глаз, значит, это что-то действительно важное. — На самом деле я приехала не просто навестить тебя. По правде говоря я… Уже давно думала о том, чтобы забрать тебя к себе, но всегда меня останавливала одна мысль. Как ни крути, я практически отшельница, ты, наверное, не помнишь, но до ближайшего городка трястись четыре часа, а в храме только я да жрицы, и те редко, по праздникам в основном. А ребёнку всё же нужен социум, и общение, понимаешь? Женщина слегка приобнимает племянника, хмыкает печально куда-то в темноту. В этих секундах молчания заперта тоска, такая, которую и словами-то не опишешь. — А потом Лиза, моя старая подруга, рассказала про библиотеку, — это тоска разочарования, догадывается брюнет, разочарования в Эи, в её «любви» к собственному сыну. — Я поняла, что так больше нельзя. Неизвестно, к чему может привести подобное в следующий раз, мне страшно за тебя, пойми, я уже не уверена во вменяемости твоей матери, да и ты уже полноценная сформировавшаяся личность. В общем… Хочешь переехать ко мне? Брюнет закашлял, подавившись собственной слюной, и ошарашено въелся глазами в Мико. Та слегка прыснула, проводя своей нежной, ухоженной ладонью по голове мальчишки, заботливо поигрывая с волосами. — Я уже договорилась насчёт онлайн учёбы, это всего два года до твоего совершеннолетия, но если захочешь остаться и может даже перенять храм в свои руки — я не против. Хотя это уже так, фантазии старушки. Гостья вновь лучезарно хихикает, смотря на юношу взглядом столь полным родительской любви, что тот понимает — вот кто действительно захочет о нём позаботиться. Может и вправду было бы лучше, забери Яэ его сразу. И тем не менее… Этот город, принёсший столько боли, стал родным, настоящим домом. Скарамучча жил здесь фактически всю сознательную жизнь, пробираясь сквозь невзгоды, храня в душе расплывчатый образ дома детства. Он очень, очень давно мечтал вернуться туда, может даже не на совсем, может просто на пару дней, однако теперь… Когда возможность переселиться в такое далёкое, дорогое сердцу место предстала прямо перед парнем — всё вдруг стало каким-то неправильным, нереальным, будто с подвохом. Каждый раз, когда юноша собирался, что либо сказать, он лишь выдавливал пару звуков, глотал воздух наподобие рыбы, выброшенной на сушу, и вновь замолкал. В такой ситуации трудно собраться с мыслями, услышать свои желания, поэтому противоречивые размышления давили всякую фразу, готовую предстать на обозрение. Тётушка, замечая его смятение, прижимает к себе, парнишка благодарен, ибо слёзы уже подкатывают к глазам, а так, пожалуй, выйдет их спрятать. — Тебе не обязательно давать ответ прямо сейчас, это очень важный вопрос, подумай хорошенько, ладно? — Хорошо, тётя, — бурчит юноша в кофту Яэ, не желая разрывать объятий. Так они и сидят, минут двадцать не меньше, гостья терпеливо дожидается, пока маленькое тельце перестанет всхлипывать и дрожать, постепенно начиная сопеть. Женщина аккуратно берёт на руки уснувшего племянника, заворачивает в одеяло, целуя в лоб, и по лисьи тихо выскальзывает в коридор. Ей предстоит долгий и тяжёлый разговор с Эи.

***

— Мне страшно. Светлая голова поворачивается к нему. Даже не видя выражения лика, наблюдающий уверен, его странный партнер сейчас обеспокоен. Он тянется, проводя медленно по щеке, и внутри все будто мёдом заливает, и ведь от точно таких же касаний Яэ подобного чувства не было. — Чего же ты боишься, мой милый Скара? Только сейчас мальчик замечает, что и он, и незнакомец полностью обнажены, грудь того часто вздымается, будто после долгого бега. Кожа таинственного юноши была просто прекрасна, в лунном свете, падавшем откуда-то сверху, он будто сверкал с лёгким флером практически незаметных веснушек на плечах, с растрёпанными феерическими волосами незнакомец был похож на сказочного принца. И, кажется, Скарамучча понимает, что именно довело это истинно ангельское существо, да и его самого из этого «мира» до тяжёлого, слегка бьющего по ушам дыхания. Странно, но он обычно краснеющий даже от поцелуев, сейчас совершенно не смущается, напротив чувствует будто некий прилив сил, настоящей свободы. — За тебя боюсь… За то что мы больше не встретимся. В смысле, ты так много путешествуешь, и я тоже, и мы часто бываем в таких местах, что и потерять контакт не сложно. А если… Если ты или я когда-нибудь умрём… То даже не узнаем об этом ещё очень долго… Возможно, для тебя это звучит глупо, но я по настоящему волнуюсь! Пойми, ты самый важный человек в моей жизни, я… Внезапно речь прерывается посредством светловолосого, накрывающего губы Скарамучча своими. Чужое дыхание бьёт в ноздри, алые губы на вкус как лепестки Японской вишни, кажется, ничего лучше уже и быть не может. Но вот, этот сладкий, нежный бархатный голос звучит прямо над ухом. — Мой любимый, дорогой котёнок, — его ещё раз чмокают теперь в ухо, оставляя след от невесомого укуса прямо на ушной раковине, — Запомни кое-что. Что бы не случилось со мной в приключении, насколько бы долго не прервалась наша связь, даже если я погибну, я всегда буду ждать тебя на одном единственном месте. Всегда, чтобы не случилось. — Но где? — наблюдатель чувствовал дрожь в голосе, наверное тогда, говорил действительно он, он сам. — На горе Ёго.

***

Скарамучча в поту вылетает из квартиры, судя по звуку замочной скважины, Мико ещё не успела уйти далеко. Босые ноги хлещут по лестничной площадке резкой беспорядочной симфонией, мальчик несётся, не обращая внимания на холод обжигающий пятки. Неосознанным усилием, пожалуй, лишь благодаря мане небесной, мальчик успевает добежать до первого этажа раньше лифта. Уже не чувствуя лёгких, он собирает воздух и кричит. Явно кричит слишком громко, но брюнета такие мелочи уже не интересуют. Сейчас нужно сделать нечто важное, самое важное, то, от чего, скорее всего, зависит вся жизнь юноши, целиком и полностью от этого момента, от этой конкретной секунды. — Тётя Яэ Мико, я всё решил, разрешите. Разрешите мне жить с вами на горе Ёго, пожалуйста!