Соната для двух клавиров

Конечно, Розенберг не был совершенно неправ в своих тревогах — Сальери и сам думал о том же. Национальная опера могла считаться блажью лишь до определенного времени — но теперь император, похоже, специально позволил остаться в Вене композитору, который должен был создать оперу на родном ему языке. Сальери тоже давно говорил по-немецки, итальянская речь вырывалась у него только в редкие моменты глубочайшего волнения. Но он не мог вполне согласиться, что немецкие слова можно ещё и петь. Даже незатейливое либретто «Трубочиста» напоминало какие-то жалкие заикания… Даже Катарина, его лучшая ученица, не пожелала участвовать в его постановке — тщетно он ждал письма от неё. Даже Глюк, его учитель, писал свою «Альцесту» по итальянскому либретто! И всё же, Сальери считал Вену своим домом. Он прожил здесь полжизни. Он приехал сюда еще подростком. Усердно учился, много работал, состоял на побегушках сначала у Гассмана, потом у Глюка… Потерял связь с семьей, с Франческо, который был для него всем — не просто братом, он был самым близким другом, первым учителем музыки, богом… Сальери вырвал его из сердца с кровью, заменил… да, впрочем, заменил ли? Правильнее будет сказать, остался с половиной сердца вместо целого, запретил себе чувствовать. Словом, он принес жертвы. И он имел на Вену право. Он заслужил ее, выстрадал! И вот теперь, когда его итальянская кровь, долгие годы им методично усмиряемая, бежит по венам еле-еле, будто водичка, от него требуют вновь участвовать в каких-то лошадиных скачках… Неужели сейчас, в столь зрелом возрасте, в тридцать лет, он, Сальери, должен искать новый музыкальный язык, менять свои отточенные, до автоматизма доведенные гармонические приемы? Но музыка требует тщательной выверенности форм. Да и половина сердца не может биться так, как бьется целое. Нет, не проще ли бросить всё, уехать во Францию, или на родину, в Италию, как говорит Розенберг?.. Там его всегда ждут, а здесь, в этой вечно холодной Вене, он калечит свою природу, зажимает в тиски свою эмоциональность, свою душу… Эти мысли невольно оттолкнули его от людей, он теперь все время искал уединения, и даже во время своих визитов во дворец императора, раскланявшись с полусотней знакомых, спешил скрыться в галерее. Там, среди кадок с пальмами и прочими экзотическими деревьями, он отыскивал скамейку, свободную от жрецов любви, и, устраиваясь на ней, предавался размышлениям. У половинчатого сердца были свои преимущества — в Сальери довольно быстро начинала говорить рассудочность. Так произошло и теперь. Он успокоился. Он был мастером, прекрасно владел навыками составления музыкальных гармоний. Если потребуется, он сконструирует не один, а два, три, хоть сотню зингшпилей. О переезде во Францию сейчас не могло идти и речи, Терезия снова была в положении, и потом, бросить учеников, оставить должность? Иосиф ведь пока не указал ему на дверь. Более того, поручил ему занятия клавиром и вокалом с принцессой Элизабет! Это была огромная честь и знак большого доверия. Нет уж, пусть вся эта зеленая молодежь играет в лошадиные бега. Он, Сальери, давно перерос юношеские развлечения. И разумеется, никакой Моцарт ему не соперник — что может противопоставить капельмейстеру императорского театра этот мальчик из провинциального Зальцбурга? Резвую игру на клавире? Внимание покойной императрицы? Несколько успешных гастрольных поездок, оставшихся в далеком прошлом? Всё это нельзя было воспринимать всерьез, хотя за два месяца, проведённых в Вене, Моцарт дал несколько концертов в частных домах и взял учеников. Он всё ещё оставался здесь на птичьих правах. И Сальери стало даже немного жаль, что их с Моцартом соперничество было только плодом воображения Розенберга. * Впервые на концерт Моцарта он попал почти случайно. Моцарт был приглашен на приём в доме баронессы фон Вальдштедтен и просто сел за рояль. Это была дерзость. Конечно, никто не вышвырнул бы его вон. Но все же, не помешало бы спроситься. Впрочем, стесняющие его условности Моцарт всегда отметал, как несущественные… Чего стоила хотя бы его проходка по парапету императорского дворца в их первую встречу… Этот мальчишка, должно быть, и правда привык думать, что вокруг него вертится весь мир… Так размышлял Сальери, пока Моцарт брал первые аккорды. Когда зазвучала музыка, Сальери невольно прислушался. Разговоры постепенно стихали. «Да, недурно, — подумал Сальери. — Хотя молва, как обычно, преувеличивает». — Загадайте мне любую мелодию этого сезона, — тоном зазывалы из площадного театра вещал Моцарт. — И я сыграю вам вариацию на нее, такую, что ее собственный создатель не узнает. Из толпы что-то выкрикнули, и оживленное лицо музыканта свидетельствовало, что выбор ему по душе. «Какой он открытый, — в очередной раз подумал Сальери. — Его здесь быстро растопчут… Но это, и впрямь, недурно…». Он подошел ближе. Боже правый, это уже не казалось просто «недурно». Слухи не преувеличивали, напротив… В этом мальчике… в нем явно заключалось что-то большее, чем все те эпитеты, которыми его награждали дилетанты… в его руках, в его музыке… в его дерзком очаровании, и в этой широкой ленте красного атласа, которой он перевязал косу и которая поначалу показалась такой вызывающей… И в том, как он одухотворил простенькую музыкальную фразу… Во всем этом было что-то такое, от чего сердце будто пробудилось ото сна. Сальери сам не помнил, как шёл вперед, сквозь толпу, почти не видя людей. И замер лишь тогда, когда между ними остался только рояль, из-за приподнятой крышки которого Моцарт поймал его взгляд и улыбнулся нахально. И в этот миг Сальери узнал мелодию. Это было его собственное сочинение, одно из недавних, ну конечно, тот марш, написанный по заказу императора, марш, который он так старался наделить легкостью и бравадой, а выходило тяжеловесно и претенциозно… Сальери долго шлифовал его, доделывал, остался почти доволен — и вдруг, этот мальчишка будто самый ветер подчинил себе и заставил подхватить мелодию и умчать ее ввысь. «Не показывать эмоций… Никто не должен знать…», — мелькало в голове, а сердце уже невольно отзывалось каждой ноте из-под чутких пальцев. Выходит, Моцарт слушал его музыку в тот вечер, а не любезничал по углам с дамочками, как подумал тогда Сальери, — и не просто слушал, а запомнил… Гости реагировали восторженно — для них эти моцартовские фокусы явно были не внове, наверняка он включал их в свои «подписные концерты». Моцарт воспринимал похвалы как должное. Завершив вариацию ярким аккордом, он вскочил из-за рояля и преувеличенно бойко раскланивался. — Я всего лишь скромный декоратор, — воскликнул он, забавляясь, — вот истинный создатель этой музыки, — и он протянул обе руки к Сальери, раскрытыми ладонями вверх, жестом одновременно беззащитным и обманным в этой своей беззащитности. Все взоры на миг обратились к Сальери, безмолвно замершему на месте. — Хотите поимпровизировать со мной? — щедро предложил ему Моцарт с воодушевлением на лице. Но Сальери видел — публика желает слушать Моцарта. Впрочем, и без желания публики он не смог бы сейчас трёх нот связать — в нем бушевала буря. Поэтому он качнул головой и отступил во мрак, из которого явился. А Моцарт снова легко вернул себе внимание, предложив задать ему следующую мелодию, из которой он смог бы сплести свои кружева. Этим вечером, возвратившись домой, Сальери впервые не приблизился к роялю. За ужином он хранил молчание, но, поскольку лицо его было натренировано ничего не выражать, Терезия не заметила его смятения.