Соната для двух клавиров

— Всё это я уже слышал много раз, — сказал Моцарт. Он снова был в красном, с чёрным бантом в волосах и привычной дерзостью во взгляде. Сальери только закончил урок с племянницей императора и торопился покинуть дворец, чтобы успеть к следующему ученику. Однако он невольно замедлил шаг, услышав знакомый голос. Несколько дней, проведенных наедине с музыкой Моцарта, подняли в нём волну разнообразных сложных чувств, и волна эта беспокойно билась внутри. К Моцарту и правда трудно было относиться равнодушно — его и теперь уже иные любили, а иные ненавидели. Розенберг явно держался второго лагеря. Во всяком случае, он неодобрительно поглядывал на мальчишку поверх пенсне. Сальери едва сдерживал улыбку, глядя на то, как горячится Моцарт и как забавно хохлится под его натиском Розенберг. Он молча раскланялся с обоими, не желая прерывать их разговора. Директор театра, однако, сразу приободрился в его присутствии и немного выпятил грудь вперед. — Проявите уважение! Господин Умлауф работал над своей оперой около двух лет! — заявил он с напором. — И что толку? — бесцеремонно возразил Моцарт. — Он ведь ни одну тему не доводит до конца — только возьмет, начнет разрабатывать, как бросает и, очертя голову, хватается за следующую! «Именно так», — подумал Сальери, хотя и остался внешне бесстрастен. Вот что следовало сказать давеча Глюку! Но он никогда не осмелился бы… Моцарт же делал это не задумываясь. — Ну а вы, несомненно, представите на суд публики что-то более зрелое, — предположил Розенберг. — Несомненно, представлю! — ответил Моцарт. — Я работаю над своей оперой уже около двух недель. И у меня совершенно готов первый акт! — Первый акт за две недели? — поднял брови Розенберг и посмотрел на Сальери, будто призывая в свидетели, что это невозможно. Бедняга Розенберг просто не слышал «Идоменея». Он целовал бы туфли этому мальчику, если бы знал, на что тот способен — но Розенберг не знал и продолжал хмурить своё пухлое личико. — Это будет совсем другая музыка! Она должна звучать как дыхание, понимаете? — не замечая его недовольства, воскликнул Моцарт. — Мне хочется показать искренние чувства, без глупых условностей и кривляний! — В вас чувствуется живость ума. Вашими устами говорит юность, — сказал Розенберг снисходительно. Моцарт вспыхнул, но сдержался и только пожал плечами: — Приходите на репетиции! — Непременно, — обещал Розенберг. Когда он ушёл, Моцарт переключил внимание на Сальери. — Что с вами сегодня? Вы перестали на меня дуться, наконец? — спросил он. — Помилуйте, я никогда не дулся на вас, — ответил Сальери. — Зачем же тогда смотрели на меня так? Там, в доме у баронессы? — А как я смотрел? — Сальери был совершенно уверен, что контролировал свое лицо и опасаться ему нечего. Моцарт лишь досадливо дернул плечом, он не мог столько времени стоять на одном месте: ещё не по всем парапетам столицы он успел проскакать. Но, убегая, он обернулся. И оставил на память о себе улыбку. Лучезарную. Такую, что сразу стало тепло в груди. Сальери не хотел бы, чтобы ещё кому-то досталась такая. …Эта была только его. Должна была быть только его. * Моцарт вел себя вызывающе дерзко. Этому можно было бы завидовать, если бы за дерзостью его не крылась уязвимость. Никто не понимал, насколько в действительности он уязвим — они же не слышали «Идоменея»… Сальери никуда не торопился — ждал, держал уши открытыми и не сводил с Моцарта глаз. Теперь он уже знал, что тот не терпит разговоров во время своей игры, не выносит снисходительного тона и приходит в ярость при упоминании его возраста. Впрочем, тонкие черты лица и большие глаза действительно сообщали облику Моцарта некоторую наивность, тогда как на самом деле ему уже исполнилось двадцать пять. Сальери был всего пятью годами старше его — но это ощущалось как разница в целую жизнь. Моцарт был слишком безрассуден и потому никак не мог вписаться в общество. Ему следовало бы найти себе учеников побогаче, заняться обеденными маршами для императора и перестать дразнить Розенберга. А он только кружил головы девицам и ссорился со всеми подряд. — Дочь посещает его пятничные концерты и выразила желание с ним познакомиться, — рассказывал как-то на приёме, когда речь зашла о Моцарте, старик Ауэрнхамер. — Не боитесь, что она влюбится в него? В нынешнем сезоне модно влюбляться в Моцарта, — хихикнул скрипач фон Винтер, слышавший этот разговор. — Пустое, — отмахнулся Ауэрнхаммер. — Она влюбляется по десять раз на дню, и это у неё всегда несерьёзно. — И что же, состоялось знакомство? — сдержанно поинтересовался Сальери. — Что вы, этот юноша — поймай ветер. Я так ни разу и не говорил с ним. * Как-то прогуливаясь в галерее, Сальери уловил шорох и голоса. Где-то рядом был Моцарт: до Сальери долетел его покатывающийся заразительный смех с легким выдохом в конце. От этого хотелось засмеяться тоже, и неважно, чему. Моцарт, видимо, подхватил какую-нибудь дамочку и кокетничал с ней. Сальери не собирался задерживаться здесь, но невольно прислушался — второй голос был не женский. Скрываясь за большой кадкой, он осторожно приблизился к той скамейке, где сидели собеседники. Обе фигуры почти растворялись в полумраке в своих тёмных плащах. — Это не стоит таких усилий, друг мой, но будь по-вашему, — долетел до Сальери прохладный резковатый голос, смутно знакомый. — О, благодарю вас! — Моцарт вскочил со скамьи, но был пойман за подол плаща и возвращен на место. — Да, и вот еще что… — продолжал его собеседник. Сальери попятился, он не хотел подслушивать, о чем шепчется Моцарт в укромном уголке. Но личность его визави очень занимала его. Кто-то довольно грузный, явно немолодой, и эти властные ноты в голосе…. И он называл Моцарта другом — здесь, в Вене, где у мальчишки определенно не могло ещё быть друзей. Сальери мучительно перебирал в памяти голоса всех, с кем довелось разговаривать в последнее время во дворце, в музыкальном трактире, во время уроков... Этот тембр он точно уже слышал, и недавно… — «Это не стоит таких усилий», — тихо произнес Сальери, блуждая среди деревьев. — «Но будь по-вашему»… Будь по-вашему, — повторил он, понизив голос. Ветка задела его по щеке. Неподалеку жарко перешёптывались. Шуршало платье. Обострившийся слух Сальери привычно расчленял все звуки внешнего мира и складывал их по полочкам — тоны и шумы, консонансы и диссонансы… Этот холодный низкий голос звучал под аккомпанемент гулкого эха, полумрака, запаха пыли и кожи… — Ван Свитен! — понял вдруг Сальери, уже вступив в яркий свет главной залы, и даже остановился от изумления. — Вот кто это был!.. Но что общего у него может быть с ван Свитеном? Он огляделся по сторонам, будто ища подсказки. У правой двери, из которой обыкновенно являлся император, он заметил фон Штрака. Тот наверняка был осведомлён о многом… Но говорить с ним не хотелось. Левую дверь подпирал Розенберг, нацепивший на кончик носа свое неизменное пенсне, через которое он оглядывал собравшихся. Он был бы рад посплетничать о Морцарте, но едва ли в действительности знал хоть что-то о его жизни. Да и кто вообще знал Моцарта? Кто смог бы ответить, как уживаются в нём дерзость — и душевная теплота, эпатаж — и тонкая чувственность… бунтарство — и дружба с ван Свитеном? Сразу пришло на память, как быстро отыскались тогда ноты — и в каком дорогом переплёте ван Свитен прислал ему оперу… «Неужели покровительство? — подумал Сальери, осененный догадкой. — А мальчик не так глуп и безрассуден, как мы думали. Уже начал заводить полезные знакомства. Ну-ну, посмотрим, друг мой Орсини, сбудется ли ваш мрачный прогноз!» И он отчего-то развеселился. * Терпение Сальери было вознаграждено — скоро уязвимость Моцарта обнаружила себя: даже ветер иногда попадается в ловушки. Моцарт играл в тот вечер во дворце. Императору было скучно — и он попросил юного музыканта чем-нибудь развлечь публику. Моцарт к тому времени успел уже и натанцеваться, и выпить вина, и поиграть в бильярд, и потерять где-то свой невозможный блестящий сюртук. А теперь, повинуясь приказу императора, он без капли смущения в одном жилете устроился за клавиром и исполнил что-то довольно умное и умелое. Сальери невольно заслушался, ожидая откровения, подобного вариациям в доме у баронессы. Это, конечно, было не так хорошо, как в прошлый раз, но достаточно хорошо, чтобы оставить свои дела и разговоры, отставить бокалы и отложить вилки. Остальная публика, он заметил, тоже не с показным, а вполне искренним интересом слушала его. Но больше всех был доволен император. — Ах, какая сладкая музыка! — сказал он с хищным блеском в глазах, когда Моцарт закончил, подходя к нему сзади и опуская руки ему на плечи. Моцарт вздрогнул, словно это прикосновение обожгло его, и побледнел. После того, как император оставил его, он вскочил с места и направился к выходу из зала, проталкиваясь сквозь толпу. Сальери отыскал взглядом Ван Свитена. Тот не проявил к эпизоду ровным счетом никакого интереса и, насадив на вилку гриб, поднес его ко рту. Сальери выскользнул из-за стола и незаметно последовал за Моцартом. Что двигало им в этот момент? Он и сам не сумел бы объяснить. Ведь все его человеческие чувства давно были заперты, потеряны вместе с той половиной сердца, что осталась у Франческо… Но Моцарт был единственным здесь, в Вене, кто действительно слушал музыку Сальери и интересовался ею. Кто был способен почувствовать в ней то большее, чем Сальери вложил в гармоничную конструкцию из нот и аккордов. И еще, Моцарт заставлял Сальери улыбаться. За последние годы это никому не удавалось. С Моцартом в его жизнь пришло что-то важное. Поэтому он шел по его следу и готов был пройти все три тысячи комнат Шёнбруннского дворца. Так много, по счастью, не понадобилось. Он отыскал Моцарта довольно скоро, в одной из малых гостиных. Тот стоял в одиночестве у открытого окна, на фоне темнеющего неба, и раздраженно разматывал шейный платок. Снаружи тянуло холодом — погода сильно испортилась еще с утра. — Вы простудитесь, — негромко сказал Сальери, приближаясь. — Душно. Моцарт, кажется, даже не осознавал его присутствия. Судя по всему, он был на грани истерики. Что такого ему сказал император? Поднялся шум — внизу волновались деревья. Из сада налетел порыв сырого ветра. Моцарт начал мелко дрожать, и Сальери, выругавшись про себя, снял сюртук и набросил ему на плечи. Он задержал руки в этом полуобъятии, и Моцарт вдруг доверчиво прислонился спиной к его груди. Половинчатое сердце Сальери давно не могло согреть даже своего владельца, но теперь оно отчего-то сильно забилось. — Идите за мной, — сказал Сальери с волнением, — я уведу вас по чёрной лестнице. — Вы очень добры… — А вы очень расстроены. — Ах! Не особенно. Совершенно потерянный, он будто не сознавал, куда идет, и Сальери вынужден был придерживать его за плечи и направлять. Так они вышли на площадь перед дворцом. Дождь, моросивший весь день, к вечеру разошелся. Под ним уныло мокли крытые кареты в ожидании, когда закончится императорский приём. Моцарт зябко ежился, плотнее запахивая чужой сюртук, который был ему немного велик. Развившиеся локоны парика облепили его щеки. В тусклом свете газового фонаря он выглядел совсем юным и беспомощным — большие тёмные глаза на бледном лице делали его похожим на девушку, переодетую в мужское платье, и у Сальери сжалось сердце. Он подозвал карету и помог Моцарту забраться внутрь и устроиться на диване. — Доставь этого господина, куда он прикажет! — велел он вознице. — Возьми фонарь и проводи его до самого порога! Карета растворилась в наплывающих на улицы густых сумерках, и тут только Сальери понял, что, как дурак, стоит в одиночестве посреди площади. Что совершенно промок. И что Моцарт укатил в туман в его сюртуке.