Соната для двух клавиров

Очередной пятничный концерт Моцарта проходил в доме у баронессы фон Вальдштеттен — старушка явно неровно дышала к нему, и он платил ей почти сыновней любовью. Иначе зачем бы он выбрал для исполнения именно сонату — лучшее свое сочинение. Парадная зала у баронессы была не хуже, чем в императорском дворце, только вместо императорского оркестра собралась компания, наспех сколоченная из разрозненных венских музыкантов. По каким притонам их собирал Моцарт, — было неизвестно. Должно быть, тут ему послужил «музыкальный» трактир. Но Вольфганг запер их в доме баронессы на целую неделю и почти непрерывно репетировал. Музыканты, на удивление, явились во фраках, начищенных туфлях и первое впечатление производили весьма благоприятное, несмотря на свое явно низкое происхождение. Чем ближе было время к открытию театрального сезона, тем больше венцев возвращалось в столицу, и даже на камерном концерте в доме баронессы яблоку негде было упасть. Сальери сел в первый ряд, согласно номеру, написанному на билете, и через два кресла от себя увидел саму хозяйку. Наряженная в пышное зеленое платье в мелкий рубчик, вся в бриллиантах и с высокой прической, украшенной маленькими розанами, она благосклонно кивнула ему. Возле нее он заметил Розенберга и удивился, что тот тоже почтил вниманием Моцарта. Впрочем, более вероятно, что директора театра пригласила сама хозяйка, потому что приятельствовала с ним. Свободными остались только два кресла в первом ряду — и перед самым началом концерта в зал проскользнули последние зрители. Сальери едва сдержал удивленный возглас — это были Катарина и Адамбергер. Едва они уселись, как в публике зародилось волнение — появился Моцарт. Он чувствовал себя, похоже, совершенно в своей тарелке — с улыбкой оглядел зал, поклонился хозяйке и нетерпеливо сел за рояль. Уже с места он объявил программу — концерт для клавира с оркестром в первом отделении, и сонату для двух клавиров — во втором. Первое отделение прозвучало впечатляюще. Вольфганг умел подать себя, хорошо управлялся с оркестром и виртуозно сыграл свою партию. Это было сделано разумно, тонко… но Сальери ждал чего-то иного. Лишь несколько музыкальных вариаций царапнули его по сердцу, приоткрывая на миг что-то большее, чем просто умелая конструкция из нот и аккордов. Но для неискушенной публики и этого было довольно. Когда звук стих, некоторое время никто не шелохнулся, и Сальери, обернувшись, увидел, как Розенберг сидит с блаженным лицом и как баронесса достает свой флакончик с солью — она частенько прибегала к его помощи в моменты эмоциональной экзальтации. В перерыве слуги баронессы разносили лимонад со льдом для гостей. Моцарт исчез, чтобы подготовиться ко второй части концерта. В центр зала выкатили два клавира, один из них Сальери хорошо узнал, поскольку и сам несколько раз музицировал у баронессы, второй, должно быть, доставили откуда-то из домов по соседству. Прогуливаясь в ожидании второй части, Сальери высматривал Катарину, — но та, должно быть, ушла сплетничать с баронессой. Он удачно избежал встречи с язвительной госпожой Ауэрнхаммер и от нечего делать подошел к скучающему Розенбергу. — Не ожидал увидеть вас здесь, — сказал он. Глаза Розенберга забегали, будто он оказался уличен в чем-то дурном. — В Вене сейчас мало развлечений, — пробормотал он, делая вид, что внимательно наблюдает за тем, как с импровизированной сцены убирают стулья. — Неправда, — сказал Сальери. — Вы здесь не поэтому. Вы здесь, потому что его музыка прекрасна. Потому что она вызывает сладкую дрожь внутри. Потому что от нее на сердце цветы распускаются. Потому что от нее укладывается терзающая душу тревога. Потому что, слушая ее, хочешь дышать полной грудью, жить, любить… быть любимым. Нет, всего этого он, конечно, не мог произнести вслух в присутствии Розенберга. Он сказал только: — Вы здесь потому же, почему и я. И, так как лицо его оставалось бесстрастным, Розенберг истолковал эти слова по-своему: «Мы оба шпионим за ним, ищем его слабые места». * Сонаты он ждал с замиранием сердца. Не меньше самой музыки его занимал вопрос об исполнителе второй партии. Накануне у них с Моцартом состоялся разговор об этом. Вольфганг заглянул к нему в театр, чтобы вручить лично пригласительный билет, и будто невзначай заметил: — В программе будет соната ре мажор для двух клавиров… Вы ведь помните, я играл ее недавно… — Это был первый «пятничный» концерт, на который вы сами меня пригласили, — сказал Сальери. — Я приглашаю вас снова, — ответил Вольфганг, улыбаясь. И внезапно посерьезнел: — Хотите, сыграем ее вдвоем? Этот простой вопрос породил в душе Сальери такую бурю чувств, что он по-настоящему испугался выдать себя, как не боялся уже давно. «Никто — ничего — не должен — знать», — этот холодный голос многие годы служил ему спасением от житейских бурь, и теперь Сальери вновь ухватился за его металлический ритм. — Я редко играю на публике, — сказал он, помедлив. — Даже тот случай… мои импровизации… были… почти случайностью. Лучше поручить это наемным музыкантам. — Но вы придёте послушать исполнение? — спросил Вольфганг. — Приду, — обещал Сальери. И, когда Моцарт ушёл, он испытал чувство запоздалого сожаления. Тот юнец, которого Вольфганг брал с собой в прошлый раз, был откровенно слаб. Сальери искренне считал: великую музыку должны исполнять большие музыканты. Кто как не он мог бы разделить с Вольфгангом эти голоса, прикоснуться через него к чуду… Вольфганг не отдал свое сочинение наемным музыкантам. Он решил играть сам и представил публике второго исполнителя — свою ученицу. Девица была несколькими годами моложе его, примерно вдвое ниже и вдвое же круглее. Сальери она сразу не понравилась. Он испытал глухое раздражение, когда она, еще только заняв место за клавиром, уставилась на Вольфганга таким взглядом, словно они были помолвлены. Ее исполнительская манера также не добавила ей прелести: она была увлечена техникой, но не сутью сонаты, не понимала этой музыки. Он, Сальери, понимал! Моцарт отдал ей первую партию. Первую партию! Этой квашне с руками будто палки. Она всё играла стаккато, снимала слишком быстро. Да, разумеется, она неплохо была обучена — технике, но не вкусу, ведь вкусу нельзя научить… Что-то другое и можно было бы сыграть на одной только технике, но не ее, не «Сонату для двух клавиров»! Способна ли вообще была эта девица любить? Ведь она исполняла произведение о любви — Сальери теперь слышал это ясно. Его вновь охватила злость на себя за то, что он отказался играть. Злость — и почти отчаяние. В этот миг простая и нежная вариация коснулась его сердца, будто ласковая ладонь. Моцарт вскинул голову, взгляды их скрестились. Крохотный сбой ритма в его голосе, который могло уловить только чуткое ухо музыканта, дал Сальери понять, что он сейчас значит что-то особенное для Моцарта. Это был момент его личной эпифании. Короткая, но яркая вспышка осветила ему всю его жизнь, всю его душу, лежащую под обломками былых надежд. Ему стало так больно в груди, как если бы он не мог больше дышать. Он комкал в руках бесполезный платок, терзал манжету и не мог унять сильно бьющегося сердца. После концерта он, воспользовавшись всеобщей эйфорией, сбежал в сад и некоторое время сидел на скамейке, закрыв лицо руками. Ему жгло огнем глаза, щёки, горло, будто кто-то швырнул горсть песка ему в лицо. Здесь было тихо. От осенних роз разливался какой-то приторный запах. По дорожке прошуршали шаги, и он поднял голову. Баронесса неторопливо шла к нему между цветущих кустов, давая время взять себя в руки. — Что с вами, мой друг? — спросила она, опускаясь рядом на скамейку. — Вы влюблены в девушку? — Нет… в музыку, — выдавил Сальери. — Тогда плачьте. Я не стану вас судить. Моцарт ничего не замечает. — Что вы хотите сказать? — Вы прекрасно поняли. Бедная девушка готова молиться на него, это сразу ясно. Но он не видит. Кто-то есть у него на сердце, иначе как бы он сочинял такие вещи, правда? Думаю, дело в малышке Констанции… Помню, вы любили мои розы, — добавила она, доставая свой флакончик с нюхательной солью. — Сорвите те, что вам понравятся, для вашей супруги. Кусты качнули ветвями — на дорожке, ведущей от дома, появился Моцарт. — Я оставлю вас, — сказала баронесса и поднялась. — Судя по таинственному выражению лица нашего Вольфганга, у него есть к вам какой-то разговор. Сальери склонил голову, и она пошла навстречу Моцарту. Там, возле дома, она что-то негромко сказала ему и бесцеремонно расцеловала в обе щеки, а он расхохотался в ответ. Все еще улыбаясь, он подошел к Сальери, но его улыбка померкла. — Вам нехорошо? — спросил он с тревогой. — Вы так побледнели. — Напротив, — ответил Сальери, взглядом предлагая ему сесть рядом. — Ваша музыка… что-то сделала с моим сердцем… И оно не в силах уж больше служить вместилищем моих чувств. Моцарт снова засмеялся. — Тогда откройте клетку и отпустите их на волю, — сказал он, глядя при этом успокоительно и нежно. Баронесса была права. Он действительно не замечал, не ведал, что этими взглядами, этим участливым тоном, этим ласковым прикосновением к руке Сальери мучает его, режет без ножа. Хотелось сделать что-то… Сжать Моцарта в своих объятиях, стащить с него парик и зарыться пальцами в его волосы — наверняка очень непослушные, а может, прижаться ртом к его пухлым улыбающимся губам и… Сальери стремительно поднялся, отгоняя наваждение. — Вольфганг! — сказал он глухо. — Всё то, что вы пишете… Я давно должен был вам сказать. Такие откровения… опасны. Они… дают дурным людям оружие против вас. Он обернулся. Моцарт смотрел на него широко открытыми глазами, но, к счастью, не пытался больше приблизиться или коснуться. — Пусть так, — сказал он. — Но я не могу писать о том, чего не испытывал сам. Вы ведь тоже… — Нет… Нет, — ответил Сальери, возвращаясь на скамейку и садясь на некотором отдалении. Взглянув на Моцарта, он отвел глаза и через силу продолжал: — То, что я делаю — всё это схемы, конструкции. Я знаю, как воздействовать на публику. Это… абстракции, понимаете? Это мыслеобразы, а не мои чувства, которые я выворачиваю наизнанку перед этими… Перед этой толпой! — А ваши импровизации? — тихо спросил Вольфганг. — Импровизации… Их слышали только вы! — Сонату тоже слышали только вы, — мягко возразил Вольфганг. — Для остальных это было просто развлечение. Сальери показалось, что сердце его проваливается куда-то вниз, в ушах гремело, как при горном обвале. — Что с вами произошло? — спросил Вольфганг. Он не двигался, будто чувствовал, как близок Сальери к грани. — Кто были те люди, причинившие вам боль? Розами пахло приторно, нестерпимо, как на похоронах. Сальери дёрнул одну с куста и стал обрывать ее лепестки, бросая их на землю. Лепестки падали, словно большие капли крови. — Его звали Франческо, — выговорил он, и сам поразился, как похож его голос на тот нечеловеческий металлический скрежет, что звучал порой в его ушах. — И он… не причинял мне боль. Он любил меня. А я… любил его. — Кто это — Франческо? — спросил Вольфганг по-прежнему негромко, будто оберегал его тайну. Впрочем, камни уже катились вниз неотвратимо и безудержно. — Мой брат… и мой первый учитель, — ответил Сальери. — Он был добр ко мне. Он был чутким. И вслед за ним я сбежал в мир музыки, думая, что там меня не найдут и оставят в покое. Но нет. Меня нашли и там. Была одна история… — Расскажите мне. — У нас с братом была тайна. Наедине он позволял мне обнимать его, так крепко, как только хватало сил. У нас в семье не было принято проявлять ласку… но я постоянно желал этого. Мучился… И Франческо позволял. Иногда кроме объятий мне хотелось большего — и я целовал его в губы. Но то был чистосердечный братский поцелуй. Так мы проводили несколько минут каждый день… Он никогда не отказывал мне, не говорил мне, что это дурно, неправильно. После, когда мы уже расстались, в какой-то тяжелый вечер я бросился на шею господину Гассману, своему новому учителю… Надо ли продолжать? Он оттолкнул меня с такой гадливостью, будто я был морским чудищем, и хлестнул по щеке… Должно быть, он еще прибавил к этому какие-то слова, их я не помню… Потом он повел меня к шлюхам… Желая мне, конечно, только добра — так он понимал любовь. Он поднял голову. Моцарт смотрел на него с болью, но это сочувствие, как ни странно, не унижало. В Вольфганге было слишком мало обыденного, земного, и ему можно было довериться — как священнику на исповеди. Камнепад прекратился. Только стояло еще гулкое эхо в ушах. — Что стало с вашим братом? — спросил Вольфганг. — Никто не узнал о нас, — ответил Сальери. — Он раньше меня покинул Леньяго. — Что он сказал бы, если бы узнал, как вы были разбиты, напуганы и как учитель повел вас к шлюхам? Мой друг, я уверен, ему стало бы больно. Он преисполнился бы сожалений. И захотел бы защитить вас. — Может быть. Но его рядом не было. Я сам научился защищать себя. — Разве? — тихо возразил Вольфганг. — Вы думаете, это — защита? — он перевел взгляд на гравий, запятнанный кровью растерзанного цветка, и снова обратился к Сальери: — Вам нужно с ним поговорить. Вы поедете к нему? Дайте мне слово, что поедете. — Как? И пропустить ваши концерты? — попытался отшутиться Сальери, но голос изменил ему. — Не надо, — быстро сказал Моцарт. — Прошу вас. Не закрывайтесь теперь, после всего, что было сказано. Ради того мальчика, которому всё ещё больно. Позвольте ему… — Что? — спросил Сальери уже совсем глухим шепотом. Но в этом вопросе не было смысла. Он знал ответ, читал его в глазах Вольфганга, которые смотрели на него с теплотой и нежной грустью. И все-таки Вольфганг ответил. Привлекая его к себе, укрывая в своих объятиях, он прошептал так тихо, что его слова можно было принять за шум ветра или трепет листьев на отцветающих кустах, но Сальери был музыкантом и потому различил их ясно, как различал музыку в хаосе всех остальных звуков мира: — Позвольте ему плакать. Вот и всё. Будто рассеялось злое волшебство из детских сказок — слёзы больше не обжигали. Сальери испытал умиротворение, какого давно уже не помнила его душа: ангел-хранитель спрятал его под своё крыло, и розы сомкнули над ними двоими свои ветви.