Соната для двух клавиров

Еще в начале осени, после концерта в доме баронессы, Сальери разыскал открытку, которую ему несколько лет назад прислал к Рождеству его брат Франческо. Тогда он оставил это послание без ответа, как и любые иные знаки из своего прошлого. Теперь же решился отправить письмо по указанному в ней адресу и вскоре получил новую открытку. Франческо убористым почерком, так похожим на его собственный, написал ему, что будет рад увидеть «Тонио, брата и друга». Все благоволило этой поездке. Разрешение императора на отъезд Сальери получил почти случайно, во время одного из балов. Иосиф пребывал в веселом расположении духа и отпустил его в Италию на целый месяц, невзирая на то, что вот-вот в Вену должны были нагрянуть русские гости. — Улаживайте свои семейные дела и возвращайтесь, — напутствовал он. — Нам понадобится ваша помощь. Сальери учтиво поклонился, слова его благодарности потонули в звуках менуэта — оркестр призывал гостей на танец. В зале началась обычная суета — иные разыскивали свою пару, другие устремились в сторону галерей, подавая друг другу знаки. Вечер для Сальери формально был кончен. Стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, он стал пробираться к дверям и был уже в шаге от спасительного выхода, когда в толпе мелькнул красный сюртук Вольфганга. Сальери остановился: он не мог отказать себе в соблазне увидеть, как Моцарт танцует. Он не собирался задерживаться, но это зрелище будто пригвоздило его к месту. Моцарт танцевал так же, как сочинял музыку. За внешним изяществом его движений угадывалось сдерживаемое нетерпение, будто внутренняя его сила рвалась наружу: он прилежно исполнял танцевальные фигуры, но всем существом своим выражал надежду, что музыка зазвучит быстрее. Ему было тесно в этом ритме. Конечно, такой менуэт больше приличествовал похоронной процессии — музыканты как нарочно играли медленно, дамы были небрежны и не попадали в ритм. Партнерша Моцарта, какая-то худенькая невзрачная девица, путала шаги. Сальери вообразил, как сам шагнул бы к Моцарту и встал перед ним, делая приглашающее к танцу движение и тем самым показывая, что ведёт. Они смотрели бы в глаза друг другу, и некоторое время это было бы похоже на поединок. Но Моцарт бы сдался и, забавно хмурясь, — подчинился. А Сальери сжал бы его тонкие пальцы, бережно и надежно, и повел его вперед по залу, вслед за императором… И все взгляды в этот вечер были прикованы только к Моцарту. От него и правда невозможно было отвести глаз. Боже, как он был легок, изящен, будто бокал с шампанским, то и дело грозящий пролиться через край… И какая счастливая улыбка играла на его лице за этим пустейшим занятием… …Да, он подчинился бы. Сальери смотрел на него и знал это. Его бросило вдруг в жар от этого чувства иллюзорной власти над Моцартом. Он стоял, не в силах сделать шаг от бездны — будто пол под ногами превратился в мягкую землю и начал неуклонно осыпаться в пропасть. Моцарт исчез в толпе, но Сальери успел ещё заметить, какой изящный прыжок совершили его ноги в белых чулках, и от этого у него вдруг сильно стянуло в паху. Это привело его в ужас. Прижав руку к сердцу, он отступил к выходу, в спасительный полумрак лестницы, не отводя расширившихся глаз от толпы и лихорадочно искал взглядом Моцарта. «Надо уходить отсюда, убираться… Это дьявол меня искушает… Но Господь не допустит, чтобы... ведь я... был ему верным слугой… Господь…», — он все еще терзал свой воротник и шейный платок, задыхаясь. Он одержим! Одержим безумием… Вот откуда эта жажда власти над Моцартом, эта тяга к нему, эти откровения, которые в прежние времена из него не вытащили бы и под пытками… В тот день, когда Моцарт покорно принял протянутую к нему руку, он посеял первое зерно этой одержимости. Там, на террасе Шёнбруннского дворца они оба, сами того не зная, станцевали свой первый менуэт. * Впервые в жизни Сальери вошел под своды храма с чувством собственной греховности. В детстве его, как и всех, пугали гееной огненной, но чем более скупым он становился на чувства, взрослея, чем меньше страстей бушевало в его душе, тем сохраннее она была. То, что случилось с ним теперь, было лишь проявлением болезни, которая поселилась в нем давно, — может, гораздо раньше встречи с Вольфгангом. Его детство и юность содержали неясные отголоски этой грядущей встречи. Его первые восторги и разочарования были лишь репетициями, бледными тенями, слабым эхом той музыки, что сейчас зазвучала в его душе. В соборе заканчивалась служба. Запели Магнификат, и вдруг из глаз Сальери сами собой полились слёзы. Он опустился на скамейку с краю, как недостойный быть здесь, и закрыл рукавом лицо. Звуки службы вставали ему навстречу, стройно, обстоятельно, они поддерживали его и не давали упасть в пропасть. Мятущаяся тоска в его сердце улеглась, затихла. Любовь больше не опаляла его пламенем, не иссушала душу, — она сияла, как ровный свет. «Счастье мое долгожданное, — думал он, сжимая руки скорее отчаянно, чем молитвенно. — Ты, о котором слагают стихи и пишут мадригалы... Так вот когда ты явилось ко мне, вот в каком пришло обличье. Что мне делать теперь с тобой? Должен ли я держать тебя или отпустить? Смогу ли простить себе, что даже не попытался? Смогу ли простить себе, если попытаюсь?» Служба закончилась. Люди покидали церковь. Но Сальери ничего не замечал. Он бросился на колени и стал истово и горячо молиться. Молился он всегда на итальянском: ему казалось, что родной ему язык, идущий от самого сердца, скорее достигнет Господа. И все же, прежние слова утратили силу и превратились в бессмылицу. Теперь вместо имен святых он шептал имя Моцарта. * — Разве у вас есть брат? — спросил Розенберг. — Вы никогда прежде не говорили о нем. Он расхаживал по комнате и нервно потирал одну руку другой. Известие об отъезде Сальери его совсем не обрадовало. За высокими окнами, с ним заодно, хмурилось небо, точно пеплом посыпанное. — Есть, но мы не виделись много лет, — неопределенно сказал Сальери. — Поверьте, я не уехал бы сейчас, если бы это не было совершенно необходимо. Вы ведь позаботитесь обо всём, пока меня не будет? — Не тревожьтесь, мой любезный. Я пригляжу за ними… — кивнул Розенберг, и, поскольку Сальери устремил на него непонимающий взгляд, уточнил: — За господином Глюком и господином Моцартом. Сальери онемел. — Что же? — спросил Розенберг, поднимая брови. — Разве не об этом вы говорили? Впрочем, они всё равно делают, что хотят. А вы делаете для них то, что в ваших силах. Я же сделаю то, что в моих. Поезжайте без тревоги. — Я… вас благодарю, — ответил Сальери растерянно. Розенберг снова посмотрел на него двусмысленным взглядом, и Сальери, быстро простившись, ушел. Как он сожалел теперь, что не особенно таился прежде, что позволял себе довольно откровенно высказываться о Вольфганге, обнимать его на виду у всех! Теперь он чувствовал себя застигнутым врасплох. Раздасадованный, он свернул, должно быть, не на ту лестницу, потому что оказался вдруг прямо на сцене, в лабиринте причудливых фигур, в которых не сразу узнал декорации к своему «Трубочисту». В этот момент зазвучала музыка, и он, блуждая среди каркасов и занавесов, пошёл на звук — достиг первой кулисы и остановился в ней. На авансцене шла репетиция, в которой были заняты трое — Вольфганг, Катарина и Адамбергер. Вольфганг сидел за клавиром, спиной к Сальери. Он был весь в черном, не считая вызывающе красной ленты в волосах, и можно было бы решить, что у него случилось какое-то горе, если бы Сальери не знал, что на днях тот женился. История со свадьбой, впрочем, была запутанная — церемония прошла без свидетелей и очень скромно, и даже самым ярым сплетникам Вены оставалось лишь гадать, что же именно там произошло, что они с удовольствием и делали. Ушей Сальери даже достигла версия, что жена Моцарта оказалась неграмотной и не смогла поставить подпись в церковной книге; это сделала его теща, которая и вынудила его к браку, едва ли не с полицией. Сальери ощущал смутную вину за случившееся — в эти дни, слишком занятый собственными переживаниями и хлопотами, он бросил Вольфганга, хотя в его силах было привлечь свои связи и избавить друга от брачного контракта с этой крестьянкой. Но здесь, очевидно, сама судьба вмешалась. Да и Моцарт не просил о помощи… На это, вероятно, и намекал Розенберг, когда говорил, что Моцарт делает, что хочет, а Сальери — что может. Катарина и Адамбергер пели на немецком. Сальери замер, слушая, как легко его бывшая ученица берет высокие ноты и с каким разбросом, как невероятно сложно написана ее партия. Словно нарочно для нее… Тут только он понял, что это действительно было так. Моцарт написал эту партию для неё. Вот почему Катарина тогда не стала участвовать в «Трубочисте» — ее перехватил Вольфганг. Сальери тоже достались хорошие солисты, любимчики Глюка, но о его собственных любимчиках никто его не спрашивал… Он и не стал спорить, когда Розенберг утвердил ему состав артистов. И в этом, конечно, было преимущество Сальери перед всеми остальными композиторами Вены — для двора он был удобным. Он никогда ни с кем не спорил понапрасну. Он писал удобную для исполнения музыку. Он соблюдал несложные правила. Он… думал прожить всю свою жизнь по схеме. Но вот теперь… вся его схема рухнула в одночасье. Его Вольфганга, его хрупкое сокровище, его единственное счастье у него отобрали эти проклятые Веберы — приземленные, грубые, хамоватые, не способные понять эту чистую тонкую душу. Оперная сцена перекликалась сейчас с его отчаянным состоянием. Сальери не выносил этого выскочку Иоганна, но его страдающая, восторженная ария проняла его до глубины души. Музыка, написанная Вольфгангом для грубой немецкой оперы, звучала как самое тонкое, самое камерное любовное признание… Кому же? Неужели ей, Констанции Вебер? Это была мука и радость, и Сальери стоял, не в силах уйти. Как он скучал по этим завораживающим гармониям. По этим тонким рукам с хрупкими запястьями. Даже по этой нахальной красной ленточке в парике… Катарина и Адамбергер умолкли. Вольфганг разразился аплодисментами, а после вскочил из-за клавира, легко, словно пружинный механизм, и подбежал к солистам. Он произнес что-то коротко, кажется, «bravissimi»*, и вдруг поцеловал Катарину в губы, а следом за этим, с той же горячностью, — Адамбергера, который тотчас сгрёб его в объятия, будто это было нормально для двух мужчин. Катарина засмеялась. Сальери шатнуло. Оглушенный, он смотрел на происходящее, приоткрыв рот и совершенно забыв о своей равнодушной маске. Он отчаянно хотел бы спрятаться за негодование из-за столь беспутного поведения, но понимал, что дело вовсе не в этом. «Всё это для тебя одно и то же, — думал он с отчаянием. — Я, Катарина, этот выскочка Адамбергер… Девчонка Вебер… может, и ван Свитен… и те глупые певички… и кто угодно ещё… Тебе просто нравится быть среди людей, нравятся их откровенные взгляды… От кого же ты прячешься на виду у всех, ради чего притворяешься распутником, наивная белая лилия?» Он схватился за кулису и, будь у него силы, сорвал бы ее сейчас и обрушил всем троим на голову. — Мои прекрасные друзья! Пройдем еще одну сцену, — как сквозь пелену услышал он Вольфганга и отступил назад, путаясь в кулисах. В голосе Моцарта звучало неподдельное счастье, к которому он, Сальери, никак не был причастен. Он кое-как добрел до своей комнаты, зажег свечу и упал на стул. Из зеркала на него взглянуло бледное, искаженное страданием и ревностью лицо, которое он впервые за много лет видел вместо маски, — и потому не сразу узнал себя. В этом зеркале он, кажется, совсем недавно ловил взгляд Вольфганга, в этой комнате Вольфганг целовал ему руки, эти воспоминания язвили сердце, жгли душу. Ему хотелось разорвать свою грудь, вытащить сердце и отбросить его, заменить камнем. Бог знает, сколько времени прошло в этих пустых терзаниях. За окнами сгущались сумерки. Сальери вдруг очнулся, услышал в коридоре быстрые шаги и сразу узнал Моцарта — Бургтеатр пел под его лёгкими ногами. Сальери с невероятным усилием поднял себя из кресла и отправился к нему. Он ведь не говорил еще Вольфгангу о своем отъезде. И не мог не сказать, даже несмотря на душевную боль, — он предпочел бы её забвению. У Вольфганга была теперь в театре своя комната. Должно быть, ван Свитен подсуетился. А может, это была инициатива императора, неспроста же он увел Вольфганга с собой тем вечером... Своя комната, своя опера, свои солисты... Моцарт больше не нуждался в помощи Сальери. * Он толкнул дверь без стука. Вольфганг сидел над нотами и что-то поспешно исправлял в них. Он был погружен в себя и даже не поднял голову на звук открывающейся двери, только дрогнула свеча. И он совершенно определенно не был похож на человека, который недавно целовал в губы самую красивую оперную певицу Вены. А после — самого наглого тенора во всей Австрийской империи. — Господин Моцарт, — произнес Сальери. Вольфганг поднял голову и мгновение смотрел на него, словно не узнавая. А потом улыбнулся ему как раньше, как будто ничего не было — ни Катарины, ни Адембергера… ни свадьбы. Как будто они все еще сидели на той скамейке в саду… — Я зашел проститься, — произнес Сальери. — Перед отъездом в Италию. — Дадите мне минуту? Вольфганг вновь опустил голову в ноты и погрузился в работу. Сальери прошел и сел напротив, положив на крышку клавира свою шляпу. Он испытывал досаду, раздражение и зависть к самозабвенной увлеченности Моцарта делом… и то, другое, что разрывало ему душу на части. — Что ж, господин Моцарт… Женились все-таки? — вырвалось у него раньше, чем он успел прикусить язык. Вольфганг вскинул голову, будто просыпаясь. — «Господин Моцарт»? — повторил он с удивлением. — Постойте… Вы что, вновь дуетесь на меня? — Избави боже! Но… как же любовь? Моцарт сразу узнал цитату и помрачнел. — Констанция — славная девушка! И я должен был ее спасти! — От кого? — От матери, от опекуна… Отец мой, конечно, был против… — Как всякий, кто любит вас. — Да, он и слышать не хотел… Но я знаю таких людей, как госпожа Вебер… Кто делит с ней кров, заслуживает быть спасён, — Вольфганг в рассеянии стал наигрывать одной рукой какую-то очень высокую и нервную мелодию. Глаза его при этом были закрыты, брови — страдальчески нахмурены. А музыка была божественная. Как отголосок чего-то, маленький фрагмент, с немыслимыми модуляциями, за которыми Сальери вдруг ясно различил голос Сесилии Вебер и ее сварливый тон, и даже увидел ее на крыльце дома — как Белла Венеция, она стоит и будто вопрошает проезжих: «Встречал ли ты кого-то красивей меня?». — Когда вы едете? — неожиданно спросил Моцарт, останавливаясь и устремляя взгляд на Сальери. — Карета нынче вечером. Моцарт опустил ресницы. — И… долго вас не будет? — Некоторое время, — пожал плечами Сальери. — Вас теперь тоже ждут дела — подготовка премьеры… и приятные семейные хлопоты, — добавил он ровным тоном, хотя внутри него всё кипело. Не стоило приходить сюда. Моцарт не выглядел счастливым, скорее даже, напротив, и это сбивало Сальери с толку, заставляло его сердце вновь пускаться в тревожный галоп. Он поднялся и взял шляпу. Недоговоренность между ними висела болотным туманом, мешая смотреть и мыслить ясно. — Прощайте, Вольфганг, — сказал он, удивляясь, как надтреснуто звучит его голос, и вышел. На Вену опускался вечер, сырой и промозглый. На площади уже зажгли фонари, и свет их плыл в измороси, обещавшей скоро обратиться дождем. Сальери поднял воротник, пониже нахлобучил шляпу и сделал шаг с крыльца, когда позади него хлопнула дверь. Он невольно обернулся на звук и увидел Моцарта, который выскочил на улицу как был, в одном жилете и легкой сорочке. — Антонио… постойте, — произнес он срывающимся голосом. Сальери замер. Вольфганг впервые назвал его по имени. Глаза его были шальные и как будто испуганные. — За что вы сердитесь на меня? — спросил он. — Зачем лишаете вашей дружбы? Сальери вздохнул. «Да бог с тобой, что толку сердиться, — подумал он. — Я измучен, а для тебя всё это просто игра… ребячество, как и твои вычурные блёстки, и прыжки по парапетам, и твои поцелуи, не мне подаренные». — Мне нужно спешить, — сказал он. — Я взял на себя некоторые обязательства перед братом… И должен теперь исполнить их. Я нисколько не сержусь на вас. Разве только за то, что вы так беспечно вышли раздетым в такую погоду. — Мы даже не обнимемся на прощание? — перебил Моцарт с дерзостью, за которой неловко маскировал огорчение и, может быть, еще что-то. — Вольфганг, это глупо, вы простудитесь! — сказал Сальери, и все-таки сделал шаг навстречу. Моцарт хлынул ему в объятия как река, но Сальери не позволил себе ничего лишнего. Сердце его билось moderato** и почти не выдало его. Он не собирался быть очередным персонажем из поцелуйной коллекции Вольфганга — ни одним из тех, кто обманывался его мнимой доступностью, ни одним из тех, для кого целовать эти губы было всё равно что выбирать подходящую погоде шляпу. Ни одним из них. Вольфганг был слишком дорог ему, слишком важен. Вольфганг был тем, кто разбудил его. Может статься, он сделал это невольно. Сальери еще только предстояло научиться быть благодарным. Но уже теперь он знал, что не хочет встраиваться в пёстрый хоровод приятелей и знакомых Моцарта, в котором тот кружился каждый день в непостоянной, фальшивой Вене. — Удачной премьеры, — произнес Сальери, мягко, как говорил со своими учениками, напутствуя их перед ответственным выступлением, и разжал руки. Моцарт вздрогнул, словно лишь теперь ощутил колючий ветер и зябкую взвесь в воздухе. — Счастливого пути, — ответил он тихо, и как будто собирался прибавить еще что-то, но промолчал и опустил голову. Его побледневшее лицо было последним впечатлением, которое Сальери уносил в своем сердце, уезжая из Вены. Однообразный дорожный ритм служил ему сейчас самым лучшим лекарем. Когда пригороды остались позади, а впереди поднялась стеной наступающая ночь, глухая и беззвёздная, он уже почти ничего не чувствовал — и великодушно прощал Вольфгангу то, в чём тот никогда и не был в действительности виноват перед ним: свою мучительную любовь, в которой таилось преступное желание обладать. ___ * Bravissimi (итал.) — молодцы! ** Moderato (итал.) — умеренно, музыкальный темп.