Соната для двух клавиров

Принцип утреннего разбора писем теперь изменился. Еще в постели Сальери бегло просматривал почту — искал конверт без обратного адреса с запиской острым почерком на дешевой бумаге. Если такого конверта не было, это означало, что он не увидит сегодня Вольфганга. Тогда он выходил к завтраку задумчивый и мрачный. Жена и дети притихали, глядя на него. Слуги старались лишний раз не шуметь. Но он всегда надеялся на дневную почту: Моцарт по утрам обычно напряжённо работал; может, днём он вспомнит о Сальери и захочет увидеться. Поэтому Сальери старался теперь освободить себе вечерние часы — не для императора или учеников, как раньше, а для этих возможных встреч с Вольфгангом. Получив записку, Сальери всегда брал ее в руки с особым чувством. У Вольфганга были ключи от его сердца: три простых слова «мой дорогой маэстро» рождали в нем трепет, восторг и благодарность. Сальери хранил все его письма в особой шкатулке, которую привёз когда-то из своих путешествий. Иногда в свободную минуту дома он доставал ее, задумчиво водил пальцами по гладко отполированному дереву с экзотическим сюжетом — слонами, причудливой растительностью — и вспоминал «Похищение из сераля». Как он любил тогда! Безнадежно, бескорыстно — он ведь не знал ещё, что любим, ничего не ждал взамен. Нет, нет, он хотел тогда власти — но только такой, какой обладал теперь: занимать место в мыслях Вольфганга, касаться его, принадлежать ему всем сердцем. И, может быть, с позиций заурядного бюргерского здравомыслия его сегодняшний день казался безумием, но он был по-настоящему счастлив тому, что это безумие не заканчивается, что Вольфганг всё время заполняет его мысли, звучит внутри, словно музыка. Просыпаясь по утрам, еще в полудреме, он обращался к своему сердцу и находил там всё ту же любовь и благодарность за каждый прожитый день. Конечно, как любой в подобном положении, он был не чужд сомнений, но все они разбивались о живую непосредственность Вольфганга при встрече. «Какой была бы моя жизнь без него? — думал иногда Сальери. — Каким был бы я, если бы никогда не узнал его губ, его рук, его милого беспечного смеха? — и, внутренне сжимаясь от одной этой мысли, добавлял: — Что, если бы я никогда не узнал его музыки?» Эти же мысли приходили к нему и в обществе Вольфганга — и в такие минуты он целовал его особенно жарко, сжимал в объятиях особенно крепко и прятал от него лицо, потому что Вольфганг всегда чутко улавливал в его сердце печаль. Но Вольфганг же и заставлял его забыть обо всех тяготах. Появление «чердачка» дало им возможность много говорить друг с другом, и, непривычный к этому, Сальери ощущал с удивлением, как в этих разговорах постепенно оттаивает его душа. Иногда, сочинив что-нибудь, он посылал ноты Вольфгангу, и всегда имел к вечеру ответ. Если ему не терпелось встретиться, он мог даже позволить себе вызвать его запиской во внеурочный день. Они могли, наконец, говорить о творчестве и обсуждать содержательные и технические вопросы. Вольфганг очень любил спорить, но если его споры с Розенбергом имели характер подначки, то в беседах с Сальери он всегда говорил о том, что казалось ему действительно важным — брался отстаивать честь тех или иных музыкальных инструментов, или приёмов, или работу певцов. Их «чердачные» концерты, где они играли свои новые сочинения друг для друга, тоже постепенно стали одной из традиций. Так произошло в тот первый их год и с «Семирамидой»: опера была почти готова, и Сальери играл из нее Моцарту еще до того, как начались оркестровые репетиции в театре. Вольфганг слушал его очень внимательно и вдохновенно. — Кое в чем ты уже превосходишь маэстро Глюка, — сказал он, когда музыка отзвучала. — В чем же? — В том, как ты выстраиваешь внутреннюю связь. Сальери неопределенно коротко улыбнулся — он не понимал хорошенько, о чем тот толкует, но ему нравилось, как Вольфганг смотрел на него. И даже его едва заметно нахмуренные брови служили признаком сильной сосредоточенности и очень пристального внимания. — Ты меняешься, — продолжал Вольфганг. — Я изучал твое прежнее творчество здесь, в Вене. Нашел кое-что в императорской библиотеке. — У ван Свитена? Не поверишь, я тоже у него был — и нашел кое-что из твоего. Так у меня появился «Идоменей»… — Вот оно что! А я-то все гадал, откуда у тебя партитура… Воображаю, как позабавился ван Свитен. Когда ты был у него? — После того, как впервые побывал у тебя. А ты? — Когда перебрался в Вену. Еще прежде, чем нас друг другу представили. Впрочем, у меня и до этого были некоторые твои вещи. Мой отец старается выписывать всё новое, что издают в столице. — Он ведь тоже музыкант? Скрипач, кажется? — припомнил Сальери то, что знал из истории семьи Вольфганга. Моцарт странно потупился. — Да, скрипач, органист, и композитор… И мой учитель. Он всегда был самым первым для меня в музыке. — Был? — мягко повторил Сальери. — А теперь нет? Вольфганг помолчал. — Если бы всё осталось между нами как прежде, я не смог бы уехать, — сказал он наконец. — Не смог бы найти собственный путь. Но мы не расставались, — добавил он, бессознательно поднося руку к груди, сжимая свои побрякушки под сорочкой. — Мы обмениваемся письмами. И еще тогда, в Зальцбурге, как-то говорили о тебе. Мой отец сделал интересные прогнозы… — Какие же? — удивился Сальери, и Вольфганг покачал головой: — Не спрашивай пока ни о чем. Я хочу непредвзято наблюдать за тем, как они будут сбываться. Но он сказал мне: «Это должно тебе понравиться». Он слышал «Венецианскую ярмарку» и после — «Школу ревнивых» в Мюнхене. У него много друзей среди больших музыкантов, и сам он тоже мог бы иметь гораздо большее, если бы не был скован Зальцбургом… Любопытство в Сальери мешалось с неловкостью — и он испытал странное, почти безотчетное чувство ревности, когда Вольфганг заговорил о ком-то так серьезно и трепетно. Он поднялся и потянул его к себе. — А это, — спросил он, неторопливо целуя Вольфганга в шею, — твой отец… тоже… предсказывал? Вольфганг задышал чаще. От того, как быстро забилось его сердце, кровь Сальери в один миг закипела. Он опустился на колени и, нетерпеливо расстегнув пуговки, поцеловал Вольфганга через белье несколько раз. Вольфганг неловко отступил, вырываясь, и Сальери изумленно поднял голову. Он ощутил исходящее от Моцарта напряжение и нашел подтверждение тому на его лице. — Что с тобой, мой милый? — спросил он хрипло. — Я сделал тебе больно? — Нет… не сделал… — Моцарт по-прежнему смотрел на него широко открытыми глазами и удерживал за плечо. — Но прошу, не надо этой позы, Антонио. Сальери успокоительно погладил его по бедру. — Что случилось? — спросил он, не меняя положения. — Мы с тобой уже делали так, и тебе нравилось. И тебе нравится сейчас, — добавил он мягко. — Вольфганг. Позволь мне… Моцарт прижал ладонь к лицу. — Коллоредо, — прошептал он. — Хотел, чтобы я стоял на коленях перед ним. И… я не мог этого стерпеть. На Сальери хлынула ярость, но вместе с ней сильнее вспыхнула и страсть. Он крепче сжал бедра Вольфганга, не позволяя сделать ни шагу назад. — Он просто хотел твоей любви, — сказал он негромко. — Этот грязный, дурной человек пал жертвой собственных пороков. Он думал, что получит твою любовь, сломав тебя, унизив… он и понятия не имел, насколько ты отважный, моя маленькая птичка. В этой позе… — продолжал он, слегка ослабляя хватку, поскольку Вольфганг перестал вырываться, — нет ничего унизительного, когда она продиктована восхищением и любовью. А я восхищаюсь тобой и люблю тебя. Каждый божий день я готов преклонять перед тобой колени так, как делаю это перед алтарем в церкви… — Не кощунствуй, Антонио, — прошептал Вольфганг, опуская ресницы. Краска залила его щеки. Сальери удерживал его теперь мягко, почти невесомо поглаживая. — Не буду, — согласился он. — Во всяком случае, вслух. Но разреши мне продолжать, мой ангел. Мне нравится, когда тебе хорошо со мной. И нравится смотреть на тебя… в эти минуты. Вольфганг вскинул горящий взгляд. — Антонио… — выдохнул он. — Дорогой мой… Он скользнул ласковыми пальцами в волосы Сальери, и до конца этой мизансцены они не отводили друг от друга взгляда. * В день святого Иосифа император устроил во дворце бал, и Сальери получил к этому празднику большой музыкальный заказ. Император щедро оплачивал работу, и Сальери, разумеется, взялся за нее с большой охотой. Он присутствовал на этом балу и сам, прогуливаясь по залу и высматривая Вольфганга — он знал, что Моцарт тоже приглашен на праздник. Однако судьба готовила ему испытание встретиться с одной из семейства Веберов — с той, с которой он менее всего желал бы встречаться. Сальери узнал её не без труда, и на первый взгляд она даже показалась ему довольно миловидной, однако он довольно быстро соотнес ее недовольную гримасу с похожей гримасой старой Веберши, и подумал, что лет через пятнадцать-двадцать Констанция станет зеркальным отражением своей матери. Они оказались уже слишком близко друг к другу, чтобы разойтись миром, и Сальери вынужден был поклониться, оглядывая ее и невольно бросая взгляд на ее губы, имевшие законное право на Вольфганга. Он почувствовал, как у него начинает раздражающе гореть в груди, и хотел пройти мимо, когда она с решительным видом направилась прямиком к нему. — Я должна вас поблагодарить за заботу о моем муже, — сказала она, и в голосе ее не было ни ноты благодарности. — Впрочем, вы могли бы более благотворно влиять на него, если утверждаете, что он ваш друг. — Простите? — удивился Сальери. — Влиять в чем? Она почти разгневанно сверкнула глазами. — Думаю, вы поняли меня, господин Сальери. Отчего сегодня звучит лишь ваша музыка, а он не получил от императора за год ни одного заказа, не считая единственного зингшпиля? — Это мне неизвестно, — искренне сказал Сальери, но она не удовлетворилась его ответом. — Вот как. В таком случае, известно ли вам, сколько можно заработать на академиях? — Я не даю академии, — пожал плечами Сальери, со все большим любопытством ее разглядывая. Щеки ее уже пылали, и она терзала в руках старенький веер, явно доставшийся ей от матери или старших сестер. — Так я скажу вам. Практически ничего. Даже несмотря на то, что наши друзья, — она сделала акцент на этом слове, — очень стараются помочь с распространением билетов. — Чем же я могу помочь — вам? — сказал Сальери, и она вспыхнула. — За что вы так меня ненавидите? — С чего вы взяли, сударыня? — Я кое-что понимаю в людях! — Нам с вами нечего делить, — возразил он подчеркнуто мягко, поскольку не любил женских истерик. — Разве? — она подняла вверх острый подбородок. — Дело в Вольфганге, не так ли? Вы морочите ему голову своими лживыми уверениями дружбы! Я расскажу ему правду о вас! — Как вам будет угодно. Но я, право, не понимаю, о чём вы толкуете… — Вы ненавидите всю мою семью, это не тайна для меня, — бесцеремонно заявила она, сообразно своим манерам крестьянки, которыми отличались все Веберы. — Что? Может, вы позабыли, как сказали моей сестре, что она бездарность? Но она сопрано, и чудесное! Она еще утрет вам ваш длинный итальянский нос! — Буду счастлив услышать о ее успехах, — рассеянно обронил Сальери. Он увидел Вольфганга, которого пока не замечала его жена, и решал теперь для себя, как ему поступить в этой ситуации, которая становилась все более неудобной для всех троих ее участников. — Добрый вечер, господин Моцарт, — сказал он, тщательно выверяя тон и паузы в голосе, когда Вольфганг приблизился. — Ваша очаровательная супруга дала мне дружеский совет более благотворно влиять на вас. Констанция сделалась похожа на маленького озлобленного зверька. Вольфганг удивленно взглянул на обоих, однако протянул Сальери руку с привычной сердечностью. Сальери, ожидавший от него теперь большей сдержанности, должен был приложить значительные усилия, чтобы сохранять невозмутимый вид и спокойное лицо, когда любимая рука мягко коснулась его пальцев. Он поспешно откланялся, но перед уходом, поручив супругу баронессе фон Вальдштеттен, Вольфганг улучил мгновение подойти к нему снова. — Что в действительности произошло между тобой и Констанцией? — спросил он. — Она рвет и мечет. Это требует… моего вмешательства? — Я не допустил бы этого, — сказал Сальери хмуро. — Ты… веришь мне? Вольфганг на миг отвел взгляд, но снова взглянул ему в глаза ясно и прямо. — Да. Верю, — ответил он, и Сальери невольно потянулся ослабить воротничок жестом, которым всегда выдавал свое напряжение. Он и вправду не находил себе места весь вечер. — Она смелая девушка, — выговорил он через силу. — Думает, я желаю тебе зла и плету интриги при дворе против тебя. Накинулась на меня, как львица. Это… достойно восхищения. — Она настоящий боец, — улыбнулся Вольфганг. — Но сердце у нее доброе. Ей все время кажется, будто я слишком прост для жизни в Вене. Ты ведь тоже так думаешь в глубине своей души, признай. — Это неважно, что я думаю. Пусть она будет твоим видимым защитником, я же стану невидимым. Я больше не дам ей повода для беспокойства. Если хочешь, я поговорю с ней… — Нет, — сказал Вольфганг. — Нет, мой дорогой. Я сам поговорю. Не тревожься ни о чем. Скоро увидимся! * Сальери не знал, что Вольфганг сказал тогда Констанции, но впоследствии, когда они встречались во дворце, она отвечала на его поклоны без прежней злости, пусть и подчеркнуто сухо. Он был рад не говорить с ней, даже из вежливости, — она вызывала в нем неприятную смесь чувств вины и ревности. Она по-прежнему оставалась женой Моцарта, и, коль скоро Вольфганг был ему дороже жизни, Сальери вынужден был учитывать это обстоятельство как одно из тех условий, которые были выставлены в самом начале их связи и не могли быть нарушены никогда. Лишь в редкие минуты наедине он мог звать Вольфганга своим и проваливаться в спасительную иллюзию, что тот принадлежит ему одному безраздельно. В тот день, когда Сальери играл ему из «Семирамиды», Вольфганг не пожелал сменить его за клавиром, и оставшийся вечер, после того, как музыка отзвучала, они провели в постели, стараясь насытиться наперёд прикосновениями и поцелуями перед недельной разлукой. Вольфганг не любил оставаться совершенно без одежды и никогда не снимал сорочку, но в тот раз позволил Сальери слегка распустить шнуровку на вороте, чтобы тот мог насладиться не только его шеей, но и ключицами, и тогда Сальери впервые разглядел вблизи все его побрякушки. Внимание его привлек странный кулон — два причудливой формы полукруга, соединенных неровно, так, что между ними возникал угол, с вписанным внутрь непонятным символом и разомкнутой полуокружностью снаружи. — Что это за знак? — спросил он и с интересом потянул за шнурок. — Я никогда такого не видел. — Мне его дали феи, когда я был ещё ребёнком, — откликнулся Вольфганг. Было непонятно, смеётся он или вправду верит в эту нелепицу. Но лицо его оставалось при этом серьезным, и Сальери не посмел высказать недоверие, коль скоро оно могло бы обидеть Вольфганга. Он все еще был немного во власти своей ревности к Моцарту-старшему, о котором Вольфганг говорил с таким волнением, и потому сделал для себя вывод, что эти амулеты тоже как-то связаны с его отцом. * Сальери возвращался от учеников, когда с ним случилось то странное происшествие. На перекрестке карету вдруг сильно качнуло и швырнуло в сторону, и он довольно крепко приложился головой, о чем не без труда вспомнил уже позднее. В какой-то момент он обнаружил себя сидящим на обочине улицы в совершенной растерянности. Он не мог вспомнить, что делает в этой части города и как сюда попал. Перед ним высилась колонна Святой Троицы, которую он растерянно разглядывал. В голове стоял гулкий звон, к которому внезапно добавились колокола Святого Петра, а затем, с крохотным опозданием, — Святого Стефана. Кто-то обратился к нему с предложением помощи, называя по имени, и он позволил вести себя куда-то, не вполне понимая, с кем идёт. Только оказавшись на «Чердачке» и некоторое время проведя в кресле, куда его усадил слуга, Сальери вспомнил и его лицо, и его статус, и некоторые подробности той переделки, в которой оказался. Он все еще чувствовал легкое головокружение и никак не мог сосчитать, который теперь час. Не без труда составив короткую записку, содержавшую лишь слова «Приезжайте, как только сможете», он отправил слугу разыскать Вольфганга и при необходимости обойти всю Вену. После этого он прилег на постель, даже не разбирая ее, и на некоторое время погрузился в болезненную беспокойную дремоту. Его разбудило ласковое прикосновение к плечу, и он с трудом открыл глаза. В голове все еще немного шумело. Он различил в сумерках лицо Вольфганга, склонившегося над ним с выражением беспокойства. — Что случилось? — спросил Вольфганг. — Небольшая поломка кареты… Кажется, я немного ударился головой, — ответил Сальери вяло. — Антонио! — начал Вольфганг. Сальери поморщился, и Вольфганг продолжал тише: — Антонио. Нужно вызвать доктора. — Со мной все будет в порядке, — пробормотал Сальери. — Я… всё хотел сказать… Я был в церкви недавно… или, может, это было еще перед Рождеством. И слышал там магнификат… господина Баха… — Это, должно быть, сочинение Баха-отца, — заметил Вольфганг, садясь на край постели и отирая лоб Сальери платком. — Должно быть, — покладисто повторил Сальери. — Ты знаешь, это… великая музыка. И всё же, в её строе есть что-то глубоко архаичное… Хотя она говорит о боге… так же значительно… как и твоя. Она… покоряет своей рассудочностью… твоя — покоряет сердцем… Остаётся внутри… как тогда… твой концерт… — Какой концерт? — спросил Вольфганг с беспокойством. Сальери устало прикрыл глаза. — Для тебя с оркестром… у баронессы… вместе с Сонатой… Я тогда плохо слушал, сам не знал, что это осталось со мной… Там были колокола… Я часто слышу у тебя колокола… и слышал их… в тот день… — Может быть… Я ведь рос при капелле… — сказал Вольфганг. — Антонио, послушай, ты не можешь остаться здесь, тебя начнет искать с факелами вся Вена. Сальери перехватил его руку и удержал в своей. — Останемся тут вместе, — пробормотал он. — Пусть нас обоих ищут с факелами. Он не без труда приоткрыл глаза, Вольфганг смотрел на него так, будто услышал что-то странное. Но он ничего не возразил, только нашел под воротником сорочки одну из своих побрякушек, снял ее и, чуть приподняв голову Сальери за затылок, повесил ему на грудь. Это был тот самый амулет, который Сальери разглядывал с таким интересом в прошлый раз. Сейчас он понял, что это за фигура: это было сердце, и внутри него — крест неправильной формы. — Теперь ты в безопасности, — сказал Вольфганг. Сальери сжал амулет, еще хранивший тепло Вольфганга, в ладони и спрятал под сорочку. — Ты отдал мне подарок фей, il mio giglio bianco*. Кто же, в таком случае, защитит тебя? — спросил он. — Ты, — не задумываясь, откликнулся Моцарт. — Как и прежде. ___ * Моя белая лилия (итал.)