Соната для двух клавиров

Сальери пригласил Да Понте в «музыкальный трактир», выбрав дневное время, когда посетителей там было немного. Он не хотел, чтобы его заранее видели в компании литератора, как не хотел и того, чтобы их видели с Вольфгангом — а он не мог не позвать Моцарта на эту встречу. Пока Сальери переоделся после конной прогулки, прошло каких-то полчаса, а он уже успел соскучиться по Вольфгангу. Все утро они говорили о роли либретто в опере, и встреча с Да Понте должна была стать закономерным продолжением этого разговора. Мысленно Сальери продолжал вести этот утренний диалог, когда явился в трактир. Вольфганг еще не пришел. В ожидании Сальери сел в пустом зале к клавиру — за который трактир и прозвали «музыкальным» — и некоторое время играл на память свои старые вещи, находя их все менее совершенными и раздумывая, не переделать ли их, или, напротив, вложить свое время и душевный жар в новые сочинения. Чужое присутствие он ощутил за миг до того, как Вольфганг втиснулся на банкетку рядом с ним и подхватил его мелодию, превращая ее в короткую, но виртуозную вариацию. От неожиданности Сальери только снял руки с клавиш и с удивлением взирал на то, как проворно работает у Вольфганга левая, в импровизациях ничуть не уступая правой. Вольфганг нарочно оставил часть импровизации как раз для левой, весело взглядывая на Сальери. В его смеющихся глазах была дерзость, словно он ждал от Сальери музыкального поединка или спора (и вскоре сам император предоставил ему возможность посостязаться в таком поединке). Разумеется, ни о каком состязании сейчас не могло идти речи: на стороне Вольфганга были внезапность и фантазия. И не успевший возмутиться таким вторжением в его музыку, Сальери быстро распознал в импровизациях Вольфганга все, что тот на самом деле туда вкладывал: трепетное восхищение основной темой и акцентировки самых удачных путей ее развития. «Любой имеющий уши услышит, как сильно ты любишь меня, сколько бы ты ни пытался рядиться в пёстрое и дразнить…, — подумал Сальери, ловя его ласковый взгляд из-под ресниц, лёгкий след улыбки на его прекрасных, как у римских статуй, губах. — Слава богу, в Вене едва ли найдется второй такой музыкант, кто способен это понять. Иначе это обернется бедой для нас обоих…». Охваченный бессознательной тревогой, он поднялся, предоставляя Моцарту всё пространство за клавиром, и повернул голову к дверям как раз в тот момент, когда на пороге трактира возник Да Понте. Тот прошел через зал и остановился в нескольких шагах, слушая и не прерывая игру Вольфганга. Лицо его при этом оставалось бесстрастным, но почтительным. Сальери же, после обмена поклонами с аббатом, предпочел отвернуться, чтобы не выдать своих чувств, слишком нахлынувших на него теперь. Вольфганг, слишком увлеченный своей игрой, не сразу заметил его состояние, а заметив, поспешил разрешить тему и обернулся. Да Понте снова был одет щегольски, но неброско, и от Сальери не ускользнуло минутное удивление, с которым он взглянул на яркий, сверкающий сюртук Вольфганга. Сальери жестом предложил обоим столик в углу зала. — Я хочу представить вам моего друга, господина Моцарта, — сказал он по-немецки, устраиваясь так, чтобы находиться не слишком близко к Вольфгангу, но при необходимости иметь возможность коснуться его руки. — Он наслышан о вас. А вы, полагаю, наслышаны о нем. Думаю, вы не станете возражать, если мы поговорим втроем. — Напротив, — отозвался Да Понте своим мелодичным глубоким голосом, каким обладают только оперные певцы или профессора университетов, также легко переходя на немецкий. — Я рад, господин Моцарт. Прошу, без церемоний. На родине меня до сих пор зовут братом Лоренцо. Я был аббатом прежде. — Вот как, — улыбнулся Вольфганг. — Тогда и вы оставьте свои церемонии. Я рад познакомиться с вами, Да Понте! «Да Понте? Это вы? — Нет, это я, моё сердце. Это Антонио. — Антонио…». …— Антонио, должно быть, говорил вам… — Господин Моцарт! — предупреждающе воскликнул Сальери, запоздало очнувшись от задумчивости. Они прежде не называли друг друга по имени на публике, — Сальери считал это слишком очевидным свидетельством против них в глазах общества. «Никто — ничего — не должен — видеть». В нем снова всколыхнулся старый страх. Оба его собеседника уставились на него с одинаковым выражением удивления. Сальери не знал, как разрешить теперь ситуацию, и пребывал в растерянности. — Я думаю, господин аббат умеет хранить тайны, — мягко произнес наконец Вольфганг, понявший причину его смятения. — Тем более, что для меня это уже не тайна, — подтвердил Да Понте. — Должен признать, что читаю по человеческим лицам как по книге. Я был в трактире тем вечером после вашей премьеры, господин Сальери. И наблюдал за вами на улице, когда вы сажали господина Моцарта в карету. Ваши взгляды, ваши жесты — все говорит о том, что вы принадлежите друг другу не только душой, но и телом. Сальери почувствовал, как закипает внутри гнев. Вольфганг быстро подвинулся к нему ближе и взял за руку. — Полагаю, мы можем доверять Да Понте, — сказал он мягко. — И я рад, что у нас есть такой друг, рядом с которым мы можем не таиться. Его близость слишком действовала на Сальери даже в минуты напряжения или гнева. Неосознанно Сальери ответил на его пожатие. Он и сам в глубине души понимал, что им с Вольфгангом нужны союзники. Не выпуская руки Моцарта из своей, он обернулся к Да Понте. — Я попрошу вас запомнить только одно, — сказал он, переходя на итальянский. — Если по вашей вине хоть волос упадет с головы господина Моцарта, клянусь, я употреблю все свое влияние, чтобы в Вене даже вашего имени не вспомнили. Он крепче сжал руку Вольфганга, призывая того не вмешиваться. Но ни холодный взгляд, ни тон не впечатлили Да Понте, который в ответ лишь слегка склонил голову. — Вы можете совершенно и во всем полагаться на меня, — произнес он учтиво, по-прежнему по-немецки. — Я сохраню ваши тайны как свои собственные. И, в конце концов, я только скромный поэт. А поэтов всегда почитают за лжецов из-за их пристрастия к выдумке. Сальери, помедлив, кивнул и чуть ослабил пальцы, но не выпустил руку Вольфганга из своей. От Да Понте это не укрылось. — Вам не о чем беспокоиться, клянусь именем моего покровителя, — заверил он с долей горячности. — Кроме того, у меня есть предчувствие, а оно меня редко обманывает, что Вена не примет меня. Прошу, дайте мне шанс. Сальери взглянул на Вольфганга и поймал его взгляд, в котором прочёл смущенное изумление. — Так что же ваш покровитель? — спросил он Да Понте, ощущая, как Вольфганг невольно придвигается к нему теснее. — Для чего он прислал вас ко мне? — Он высоко ценит вашу музыку, — ответил Да Понте. — Он много раз говорил мне, что не слышал ничего лучше с тех пор, когда вы повстречались с ним в Милане. — Как он? — невольно спросил Сальери, соскальзывая в неофициальный тон. — От него давно не было вестей. Да Понте мгновение помедлил с ответом. — Он теперь в затруднительном положении. Изгнанник, как и я. Ему, однако, закрыты двери и в Вену. — Он успел поссориться с нашим императором? — не сдержал удивления Сальери. — Нет, но при австрийском дворе у него есть враги, — уклончиво отвечал Да Понте. — Находить врагов — его второе призвание! — хмыкнул Сальери. — А какое первое? — спросил Вольфганг. — Соблазнять женщин… и мужчин. Но мы с ним были только знакомыми, — добавил Сальери поспешно. — Он влюблен в вашу музыку, — отозвался Да Понте смиренно. — Он говорил мне о вас всякий раз с душевным трепетом. Даже теперь, когда его загнали, будто зверя, он находил утешение в ваших сочинениях… Если однажды вы снова приедете в Италию, он найдет способ услышать вас. — Что ж… Я поразмышляю об Италии, — задумчиво сказал Сальери. Он прислушался к своему сердцу — тревога в нем постепенно утихала. Да Понте не казался ему больше врагом, напротив, рядом с ним ощущалось какое-то умиротворение. В его обществе он ощущал себя теперь словно на исповеди, где он давно не был по понятным причинам. — Для итальянцев это будет счастливая встреча, — сказал поэт, доставая свои бумаги. — Пока же, чтобы не быть голословным, я осмелился бы показать вам некоторые мои сочинения. Вам обоим… Вот, возьмите, господин Сальери. Это новая драма в стихах «Богач на день», авторства вашего покорного слуги. Что до вас, Моцарт, я хотел бы предложить вам кое-что особенное. Мне немного известна ваша история, и я нахожу в вас блестящий дух бунтарства. Я привез несколько пьес из Парижа, и, если они вам понравятся, я охотно переложу их в либретто на итальянском. * От трапезы Да Понте деликатно отказался, поэтому они остались в трактире вдвоем. — Ты, должно быть, рассердился на меня, — сказал Вольфганг, когда аббат откланялся. — Решил, что я неосторожен. Но мне сразу, с первого взгляда показалось, что Да Понте другой. Знаешь… он напомнил мне Франческо, твоего брата. В нем есть внутренний огонь, который никак не может разгореться. Может, наш долг — помочь ему. И потом, ты выбрал его нашим либреттистом — рано или поздно он всё равно понял бы, что ты — самое дорогое, что у меня есть. — Я не сердит, — сказал Сальери, чувствуя стеснение в груди после этих слов. — Я лишь никак не могу привыкнуть к твоей манере скакать по парапетам. Мне нет дела до своей репутации, я беспокоюсь о тебе. Я знаю… знаю, — он поднял руку, видя, что Вольфганг намерен возражать. — Ты не любишь все эти условности и рамки. Но ты и сам понимаешь: публика охотно простит нам соперничество, даже ненависть друг к другу, что угодно, кроме любви. Почему-то именно любовь не дает никому покоя. Сколько сразу возникает завистников. Как все стремятся разлучить и даже погубить влюбленных. Каждый изощряется на свой лад. Чужое счастье — для них будто личное оскорбление. Возьми любой классический сюжет… — Мой милый Антонио, — возразил Вольфганг, придвигаясь к нему вплотную и обжигая своей близостью и ласковостью своего томного пристального взгляда. — Твои слова объяснить нетрудно. Классическое искусство всегда почитало лишь трагедию высоким жанром, избрав своим мерилом страдание. Но мы с тобой — люди восемнадцатого века, просвещенного и прогрессивного. И таких людей, с иными, новыми взглядами, будет появляться все больше. Однажды мир изменится, и сильно. Жизнь станет свободной. И мерой ее станет счастье, которое ты узнал сам и отдал другим. «Этого никогда не будет, — подумал Сальери, глядя в сияющее, вдохновенное лицо Вольфганга. — Никогда. Но возле тебя этот сладкий обман так убедительно правдив». * После своего позднего завтрака они отправились на «Чердак», чтобы провести несколько свободных часов за чтением либретто. — Так кто же этот твой загадочный приятель и покровитель Да Понте? — поинтересовался Вольфганг. — Я прежде смолчал, но теперь ты должен всё рассказать мне! Чем он так знаменит? — Трудно так сразу сказать, — ответил, подумав, Сальери. — Зовут его шевалье де Сенгальт. Но он не француз, как можно было бы решить: это имя он взял себе с тех пор, как обосновался в Париже. Родом же он из Венеции, но нигде не оставался надолго. Полагаю, это связано с его деятельностью. Он масон, литератор, а больше шулер, — пояснил он в ответ на недоуменный взгляд Вольфганга. — Я уважаю в нем несомненный талант — ты, должно быть, читал «Илиаду» в его переводе на итальянский… В юности он, говорят, был неплохим скрипачом, пока не ударился в оккультизм. — В юности? Сколько же ему сейчас? — спросил Вольфганг. — Думаю, хорошо за пятьдесят. Почему ты удивляешься? — Мне показалось, Да Понте им совершенно очарован. Но, может быть, как наставником? — Упаси боже, если Да Понте взял от него не одни только лучшие качества, — пробормотал Сальери. — Я ведь как раз собирался ходатайствовать за него перед Розенбергом. — Да Понте не похож на афериста, — возразил Вольфганг. — Ты ведь слышал, как меняется его голос, когда он говорит о музыке. Как бы то ни было, слова «шевалье де Сенгальт» мне ни о чем не говорят. Сальери видел, что Вольфганг заинтригован, но и вообразить не мог, как скоро таинственный шевалье собственной персоной предстанет перед Моцартом, здесь, в Вене, под своим настоящим именем — Джакомо Казановы. * Директор императорского театра, граф Франц Орсини-Розенберг обладал раздражающим характером, визгливым голосом, шутовской внешностью и неуёмной болтливостью, — но было и кое-что такое, за что Сальери мог бы простить ему все на свете. Мягкость его шагов. Почти кошачьи, почти женственные, они невероятно ласкали слух, когда его туфли стучали по каменному полу. И даже вторившая им трость старалась вести себя как будто деликатнее. Сальери ощущал приятные мурашки по спине, когда ему доводилось изредка пересекаться с Розенбергом наедине. Он хотел бы, чтобы звук этих шагов длился и длился, но никогда не успевал разомлеть: шаги приносили с собой Розенберга, его визгливые интонации, его вечное недовольство чем-нибудь и сплетни. Так было и в этот раз, и Сальери почувствовал себя раздраженным, едва только директор открыл рот. — Ваша записка меня очень озадачила, дорогой мой! — начал тот, разводя руками в стороны, как будто для объятий. — В ней вы выставляете меня своим противником, тогда как я ваш союзник до кончиков пальцев! Я совершенно согласен, что теперь, в связи со столь тяжелым положением нашего дорогого Кристофа, вам придется больше времени писать для театра. И разумеется, вам понадобится опытный либреттист. Наймите кого захотите. Я полностью доверяю вашему вкусу! — Вы, должно быть, не так меня поняли, граф, — возразил Сальери, складывая руки на груди и едва не морщась. — Я вовсе не допускал мысли, что мы с вами можем вступить в противоречие. Но я не мог бы допустить и иной мысли — нанять кого-то, не посоветовавшись с вами. Черные глаза Розенберга масляно заблестели. Он взглянул на Сальери снизу вверх с неприкрытым подобострастием, будто они не были равны по положению при дворе императора. — Кто же ваш либреттист, мой дорогой и горячо уважаемый господин Сальери? — спросил он. — Некто Да Понте, — ответил Сальери. Розенберг просиял: — Итальянец? — Венецианец. Преподавал словесность в университете, теперь хочет ставить на австрийской сцене опусы собственного сочинения. Я ознакомился с его работой, она недурна. — Что ж. Я вслед за вами готов дать ему шанс, — закивал головой Розенберг, потирая руки. — Но все же, должен спросить. Вам будет не до обеденных маршей и не до салонных танцев теперь, поверьте моим словам. Кого вы видите своим помощником в вопросах, касающихся сочинений к случаю? — Моцарта, — ни секунды не колеблясь, ответил Сальери. Он понимал, что в определённой мере оказывает тем самым Вольфгангу медвежью услугу, однако это могло обеспечить ему хотя бы какой-то постоянный доход. Розенберг поднял брови. — Моцарта? — повторил он, немного возвышая тон голоса, отчего Сальери вновь едва не поморщился. — Я хотел бы более основательной кандидатуры. Вы полагаете, Моцарт задержится в Вене ещё хотя бы на год? — Отчего нет? — насторожился Сальери, продолжая сохранять на лице равнодушную маску. — Оттого, что, я слышал, его музицирование понравилось нашим гостям, — он возвел глаза, намекая на русского цесаревича инкогнито. — Они намерены предложить ему перебраться в Россию. Их музыкальный театр ищет новые формы… — Моцарт едва ли согласится, — фыркнул Сальери. — И все же, я спрошу его. — Сделайте милость, — наклонил голову Розенберг. — Этот мальчишка честолюбив, а в Вене ему вечно суждено оставаться на вторых ролях. Рано или поздно он поймет это и сам захочет ее покинуть… Мы с вами можем сейчас оказать ему услугу, пока хоть кто-то заинтересован в нём. Вот, возьмите. Это адрес того человека из России, с кем нужно будет списаться, — добавил он, доставая карточку. Сальери потратил довольно много сил, чтобы сохранять недрогнувшее лицо во время этого монолога, хотя внутри него кипела ярость. — Я передам. Но пока не меняю своих решений, если вы не против, Франц, — сказал он, тщательно контролируя пропорцию холодности и деловитости в голосе. Розенберг, должно быть, все-таки услышал прорывающееся сквозь его тон раздражение. Он потупился и произнес: — Хорошо. Пускай оба ваших протеже приступают к своим обязанностям. Он будто намеревался добавить еще что-то, но Сальери поклонился ему, показывая, что все вопросы решены. Прежде он любил дожидаться, когда Розенберг уйдет сам, чтобы еще раз насладиться мягким звуком его шагов, но сегодня вышел за дверь первым, кусая губы от досады. Свою злость он выместил на карточке от русского покровителя, которую порвал на части: разумеется, ни о каком отъезде Вольфганга из Вены не могло быть и речи. * Да Понте, как бы Сальери ни привык скептически относиться к людям, действительно обладал душой достаточно вдохновенной, чтобы понравиться Вольфгангу. Они быстро стали приятелями, хотя до самого конца звали друг друга на «вы» и по фамилии. «Да Понте? Это вы?..». Когда «Богач на день» был очень сдержанно встречен в Вене, в отличие дописанных опер Глюка и даже «Трубочиста», несмотря на то, как много Сальери вложил в эту постановку, — именно Вольфганг уговорил его дать Да Понте еще один шанс и решился сам работать с ним. Сальери даже слышал некоторые наброски для будущей оперы на «Чердаке», но они поначалу казались ему только вариациями «Сонаты для двух клавиров» из-за сходства звучания отдельных музыкальных мотивов. — Что ты пишешь, мой ангел? — спросил он однажды, когда понял наконец, что это не простые импровизации, а фрагменты какого-то другого серьезного сочинения. — Оперу, — сказал Вольфганг. — Помнишь те французские пьесы, что мы с тобой читали прошлым летом? Да Понте принес мне хорошее либретто. Нет, правда! — воскликнул он, увидев, как скептически Сальери качает головой. — Клянусь, ты изменишь свое мнение о нём! — Признай, что тебе просто нравится опера. — Охотно признаю. Для меня она — самый драгоценный из жанров. — Почему же? — Потому что… — Вольфганг на миг задумался, оставляя клавир и пересаживаясь к Сальери. — Потому что в ней есть самая живая мимолетность. Среди музыкальных жанров она — самая неповторимая. Сегодня ты заполучил лучших певцов, а завтра… — Кстати, о певцах, — вспомнил Сальери. — Катарина в положении, ты знал? Он и сам узнал об этом недавно от третьих лиц. Он немного досадовал на свою бывшую ученицу за то, что она так нелепо погубила свою карьеру. Вероятно, тут подсуетился прохвост Адамбергер, недаром же он никогда не нравился Сальери. Вольфганг мгновение растерянно смотрел на него. — Что? О боже, предательница! Нет-нет. Я рад за неё. Уверен, материнство смягчит её характер и добавит её голосу нижних нот, — воскликнул он. — Но теперь премьера моя сдвигается… — Разве в Вене недостаточно певиц? Вольфганг по своей привычке спорить упрямо задрал подбородок: — Или Катарина, или никто! — Твоя свояченица тоже сопрано, — аккуратно напомнил Сальери. — Алойзия? — Вольфганг на мгновение нахмурился. — Что ж, возможно. Он отвернулся, но Сальери успел увидеть тень уязвимости на его лице. У Вольфганга тоже были свои демоны, о которых он не спешил рассказывать. Эти демоны следовали за ним давно. Сколько бы он ни скрывался, они отыскали его и здесь. Всё началось в тот год, когда у Вольфганга родился сын. * В отличие от Сальери, Вольфганга совсем не тяготило отцовство, хотя обзавестись наследниками он решился не сразу. Несколько лет в Вене, прожитых в значительной нужде, он даже не помышлял об этом. Средства, вырученные от летних абонементов, он потратил на съем более просторной квартиры — там, куда они переехали с Констанцией, он мечтал заполучить весь этаж. — Довольно с меня этих венских крысиных нор, — говорил он. — Моей музыке нужен воздух. Даже когда его положение при дворе несколько упрочилось и он стал получать регулярные заказы на свою музыку, он больше интересовался возможностью снять квартиру побольше и не оставлял своей мечты приобрести рояль Вальтера. У его жены были, вероятно, какие-то иные представления о семейном счастье, и порой в беседах с Сальери он проговаривался, что в их жизни всё не вполне ладно, что они с Констанцией расходятся во взглядах на этот сложный и запутанный предмет. — Для женщин главное — чтобы внешне всё выглядело пристойно, — сказал ему как-то Сальери. — Они должны иметь на руках аргументы, когда ссорятся с матерью или хвастаются перед подругами. Есть только один способ умерить пыл твоей жены: тебе придется все время делать ей детей. — Что за охота тебе, Антонио, напускать на себя вид циника? — спросил Вольфганг, поднимая голову от нотной бумаги, на которой он поспешно записывал что-то своим убористым почерком. — Поверь, в твоих обстоятельствах невозможно иное. Вольфганг покачал головой. — Ты говоришь так, будто сердишься на меня. Будто винишь меня в этих обстоятельствах. Какой еще власти надо мной ты хочешь? — сказал он. — Я не могу принадлежать кому-то больше, чем самому себе. Но я принадлежу тебе настолько много, насколько это возможно. Он снова склонился над нотами, сдувая прядь со щеки. Сальери чувствовал внутри глухое раздражение, бьющееся волнами. — Скажи, Вольфганг, — настойчиво произнес он, вставая и обходя стол, хотя знал, как Вольфганг не любит, когда к нему приближаются со спины. — Только откровенно. Ты был бы счастливее, если бы не было никого между нами? Если бы мы были только вдвоем с тобою? — Тебе не понравится мой ответ, — помедлив, сказал Вольфганг. — И все же. — Да, — Вольфганг вздохнул. — Да, я был бы счастлив. Но ты видишь, Господь распорядился иначе. От того, с какой интонацией прозвучали эти слова, у Сальери сжалось сердце. — Мой ангел, — сказал он, склонившись и обнимая Вольфганга сзади за плечи. — Ты так страдаешь. — Да, Антонио, — откликнулся Вольфганг негромко, накрывая его руки своими. — Но я принимаю эту боль. И не имею права отворачиваться от неё. Она — часть моей любви к тебе.