Соната для двух клавиров

Первое, что увидел Сальери в Вене, возвратившись из Парижа, была концертная тумба с афишей «Пяти вечеров» в доме барона ван Свитена. Среди участников — сплошь общественных деятелей, фигляров, далеких от истинной музыки, — имя Моцарта выделялось как цветок среди мусора. Оно и напечатано было почти таким же крупным шрифтом, как имя самого барона. У Сальери потемнело в глазах. Разумеется, он не думал, что Вольфганг просто сидит и ждет его, как верная Пенелопа ждала своего Одиссея из дальних странствий. Но что он так скоро найдет замену их «чердачным» вечерам, да ещё и в обществе барона — с этим было невозможно смириться. Пять полных вечеров у ван Свитена против их поспешных свиданий на бегу! Сальери ощутил внутри себя то дурное чувство опустошенности, которое недавно отравило ему пребывание во Франции. Париж с его соблазнами едва не обернулся для Сальери одной скверной историей. Как-то в толчее парижских улиц он, пробираясь вперед и, как все, орудуя локтями и тростью, заметил далеко впереди знакомую фигуру. Это был Вольфганг — в своем невозможном красном сюртуке. Действуя еще энергичнее, с сильно бьющимся сердцем, Сальери устремился вперед. Он вовсе не думал, откуда Вольфгангу взяться здесь, даже напротив, будто во сне, тотчас нашел этому разумное оправдание: приехал по делам, или — здесь сердце забилось быстрее прежнего — для него, на премьеру «Данаид»!.. И лишь когда он поймал красного сюртука за плечо, к нему обернулся совершенно незнакомый человек. Впрочем, даже в этот момент Сальери на мгновение усомнился и не успел погасить свою взволнованную улыбку. У незнакомца были большие печальные глаза, обрамленные пушистыми ресницами, и ярко накрашенное лицо. Всё в нём, однако, выдавало порочность. Он ничуть не удивился и, растянув рот в широкой ответной улыбке — краска на его губах была тёмной, будто кровь, — подхватил Сальери под руку. — Мое имя Пьер, месье, — быстро заговорил он по-французски. — Но за два франка вы сможете называть меня как заблагорассудится. У меня есть своя комната, там скромно, но чисто. В отелях я прошу накинуть ещё один франк сверху. Сальери опешил и попытался вытащить руку из захвата, но этот клоун удержал его, настойчиво и доверительно заглядывая в глаза. — Проблем с полицией не будет, — продолжал он проникновенно. — Доверьтесь мне… Этот вечер вы запомните надолго… Любое ваше желание… будет удовлетворено… Я артист, и легко смогу перевоплотиться в кого вы пожелаете… в того, кого вы любите! Он словно угадал — и в подтверждение своих слов опустил ресницы, тем скромным движением, как это сделал бы Вольфганг, и прижался к Сальери теснее, будто искал у него укрытия от холода и бесприютности парижских улиц. Он… передавал власть над своим телом. Сальери ощутил, как горячо вспыхивает в крови желание. Шумело в ушах, он ничего не понимал и ничего не хотел, — только немедленно ощутить эту власть, узнать ее границы… Как этот распутник сразу распознал его наклонности? Неужели Сальери так легко выдал себя одним взглядом, одной улыбкой? Но со спины этот человек, его подвижные манеры, его походка — все это и правда так напоминало Вольфганга… Сам дьявол не различил бы их… Если только все это не было его кознями: половина известных дрянных болезней происходила из Франции как следствие неукрощенных человеческих пороков… Эти мысли внезапно отрезвили Сальери. Он оттолкнул незнакомца, не без труда освобождаясь от его чар. — Убирайся, — процедил он. — Если исчезнешь быстро, проблем с полицией не будет, обещаю! Эпизод этот так взволновал его, что, вернувшись в отель, он некоторое время просто ходил из угла в угол. Неутоленное желание мешалось в нем с отвращением к себе. Уже под утро, совершенно измотанный, он открыл все окна в номере и вышел на балкон. Внизу проплывали огни Парижа. Сальери казалось, будто он единственный пассажир на каком-то огромном корабле, и дрейфует теперь в чёрных водах, вне времени и пространства. Он почувствовал в этот момент очень остро свою отчужденность от всего мира. — Вольфганг… Ты отравил меня… — прошептал он, сжимая перила. — Я словно не дышу без тебя, словно не живу. Он опустился на колени, скорчился от душевной боли, терзавшей его. Занимался серый рассвет, начал накрапывать дождь. Сальери выгнал все мысли из головы, добрался до постели и с головой спрятался под одеялом. Он не знал себя такого до этого дня, не знал, что не властен над своими эмоциями, не понимал, как ему с этим справиться. Чем бы ни была эта вспышка отчаяния, она показала ему, насколько сильна его привязанность к Вольфгангу, — и насколько она похожа на больную зависимость. Именно об этом он подумал в тот момент, когда, холодея, стоял перед афишей. Именно поэтому он совершил неслыханный по дерзости шаг — сам отправился домой к Вольфгангу, в его квартиру, где не бывал никогда прежде и где Моцарты занимали теперь целый этаж. Волнения минувших дней, усталость от замкнутой тесноты почтовой кареты — все это как будто не давало Сальери вздохнуть полной грудью. Он даже не знал, что скажет, когда стучал в двери дома. Вольфганг не дал ему дыхания. Напротив, когда на лестнице прозвучали быстрые, точно девичьи, шаги и Моцарт сам распахнул дверь на стук, это как будто выбило из легких Сальери остатки воздуха. По глазам ударило красным — цветом его сюртука и зардевшихся щёк. — Антонио! Ты вернулся! — воскликнул Вольфганг, и в его голосе, взгляде, в его движениях было столько искренности, что Сальери невольно отступил. Вольфганг нахмурился, сразу опустив руки, взметнувшиеся для объятия. — Что-нибудь случилось? — Я… не знаю… — выдавил Сальери, не узнавая свой голос. — Ответь сначала, что значат твои пять концертов у ван Свитена? — Обыкновенные концерты для друзей, — удивленно ответил Вольфганг. — Готфрид проводит их уже много лет… — Даже «Готфрид»? — перебил Сальери. Вольфганг уставился на него. — Антонио… постой… Ты что, ревнуешь? Нет, правда. Ты… Боже, да я никогда тебя таким не видел! Это напоминает сцену из итальянской оперы… Знаешь, в тот момент, когда… Прерывая поток насмешек, Сальери толкнул его к стене, с отчаянием и злостью впился губами в его губы. Ему было невыносимо больно, но поцелуй вдруг углубился и стал таким нежным, что он бросил терзать губы Вольфганга и ласкал их теперь с кротостью и трепетом. Трепет переходил на все тело. Он нашёл и сжал хрупкую кисть, переплетая пальцы. Ван Свитен исчез. Все исчезло. — Ангел, сердечко мое… — отстраняясь, прошептал Сальери умоляюще. Он сам не знал толком, о чем просит — чтобы Вольфганг уверил его в своей невиновности или чтобы дал ему повод меньше презирать себя самого за едва не случившийся адюльтер… Его прервал громкий крик сверху. — Вольфганг! С кем ты там? — раздался со второго этажа негодующий голос Констанции Вебер. Вольфганг задрал голову. — Я совершенно один, дорогая! — Один, как же… Сейчас я спущусь и оттаскаю ее за волосы, кем бы она ни была, хоть принцессой Вюртембергской… Сальери опешил. Вольфганг покатился со смеху, схватил его за руку и потащил за собой на улицу. Там он с ловкостью ярмарочного фокусника поймал крытую карету, втолкнул туда Сальери и забрался сам. — Я по делам! К обеду не жди! — крикнул он, чуть отодвигая занавеску на окошке. И обратился к кучеру: — Двигай, братец, во весь опор! После чего в изнеможении откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза и еще раз всхлипнул от недавнего смеха. — Антонио. Я тоже скучал. Но прошу, поедем сначала в «Корону»… Я ещё не завтракал, а теперь остался и без обеда. * — Твоя супруга… — начал Сальери и умолк, всплеснув руками. — Она смешная, — ответил Вольфганг. — Вечно сердита бог знает на что, совсем как… — он поднял лукавый взгляд и, не докончив мысль, продолжал: — Но ее так легко развеселить… И она, наверное, любит меня. Как умеет. Сальери со вздохом подумал снова, до чего же Вольфганг непрактичен: женился бог знает на ком, живет без стабильного заработка, а тут еще и дети… В этих обстоятельствах даже протекция ван Свитена выглядела не таким уж плохим сюжетом… От этого сердце его вновь захлестнула ревность. — Расскажи мне, как все прошло в Париже, — сказал тем временем Вольфганг, налегая на сосиски с капустой так, словно в жизни не ел ничего вкуснее. Сальери снова вспомнил встречу с тем балаганным дзанни, и свою бессонную ночь, свои терзания и ощущение бесконечного одиночества, и помрачнел. — Оперу хорошо принимали. Публика даже не заметила подмены, — ответил он неохотно. Вольфганг уставился на него и отложил вилку: — «Подмены»? Да что с тобой? Ты давно шагнул дальше. Эта опера — твоя по праву. И успех тоже твой! И ждать они теперь будут именно тебя! А не твоего учителя, как бы высоко все мы ни ценили его работу. Перестань хмуриться, Антонио, тебе это не к лицу. Сальери, как всегда при неудобных разговорах, поспешил спрятаться за тем, что нашлось под рукой. Это оказалась пивная кружка Вольфганга, он механически отхлебнул из нее и скривился еще сильнее — ему никогда не нравилось немецкое пиво. Вольфганг смотрел на него с изумлением, не зная, смеяться или удерживать серьезную гримасу. Наконец он просто нашел руку Сальери и сжал ее, сказав: — Я радуюсь твоему успеху, но больше того рад твоему возвращению домой. Он умел обезоружить одним прикосновением, не так ли легко поддавалась чарам и его жена?.. Но какое это имело значение теперь? Они вновь были вместе, и Сальери вернул пожатие. Без этих простых слов Вольфганга, без его участия радость как будто не могла достигнуть его сердца. Впрочем, так было и прежде. Он искал когда-то одобрения у Гассмана, затем у Глюка… Теперь он был рад освободится от них, но зависимость от Вольфганга ощущалась значительнее — не потому ли она так ранила? Не потому ли он хотел бы, чтобы Вольфганг был сильнее привязан к нему, чтобы с той же силой в нем нуждался, как сам он нуждался теперь в Вольфганге?.. Моцарт за минувший месяц как будто исхудал и выглядел не слишком здоровым. Сальери отдал ему свое пирожное и ограничился одним только кофе, пережженным и горьким — сильнее горчило на языке только имя барона. — И все же, ван Свитен… — вновь предпринял он попытку дознания, когда они остались наедине и ехали на «чердак». Ему казалось, если этот разговор не состоится, они не смогут шагнуть дальше. — Скажи мне правду, у вас с ним… что-то было? Вольфганг удивлённо вскинул голову, и Сальери пожалел о своём вопросе, продиктованном лишь безумием и ревностью. — Нет. Ничего не было, клянусь! — воскликнул Вольфганг. И, помолчав, добавил: — Но Констанция считает иначе. Она уверена, нас с бароном связывает нечто большее, чем дружба… — А что она говорит на мой счёт? — осторожно спросил Сальери. — Ничего, — пожал плечами Вольфганг. — Думает, мы соперники… или что-то в том роде. Сальери было неприятно слышать это, но он решил, это все же лучше, чем если бы бедная женщина узнала правду. * В глубине души он, пожалуй, даже сочувствовал Констанции, так же, как и Терезии. Правда, в отличие от девчонки Вебер, Терезия могла хотя бы не беспокоиться о завтрашнем дне: Сальери обеспечил семью всем, и нередко ему приходила мысль, что этот внешний лоск нужен и ему самому, чтобы выглядеть весомее в глазах общества. Эта ложь — это одиночество и несчастье, скрытые за сверкающим фасадом благополучия — была знакома, вероятно, не ему одному. Бог весть сколько людей в Вене жили так же? И чем значительнее был фасад, тем больше Сальери ощущал теперь разрыв между видимостью и правдой. Не потому ли его старый приятель Розенберг прятался за роскошными колоннами Бургтеатра? Не потому ли и сам император Иосиф… Впрочем, мысли эти могли завести не туда. Сальери остановил себя от выводов о жизни императора и обратил свои размышления к тому, что каждый дом в Вене еще, должно быть, помнил времена, когда город был крепостью. И пусть ров давно засыпали, — ощущение успело пропитать камни и сохранялось здесь исподволь, едва уловимым флёром. За толстыми стенами зданий каждый ощущал себя в своей персональной крепости — за ними сердце билось размеренно, а душа отдыхала от житейских невзгод. Именно такое ощущение Сальери испытывал в своем большом доме, в обществе жены и детей. Но только рядом с Вольфгангом он был настоящим, был живым, только в его глазах он был тем музыкантом, кто уже «шагнул дальше» Глюка… И только рядом с Вольфгангом он мог отдаваться страсти, а не рядиться в чинные одежды. Здесь, на «чердаке», его вещи были в беспорядке разбросаны по полу. Здесь от его аккуратно уложенной прически ничего не осталось. Здесь у него плыло перед глазами. Здесь он держал в своих руках Моцарта. Но сам Вольфганг, при всей своей простоте и искренности, точно так же всегда носил свой придуманный образ. Обнимая его, уже притихшего, Сальери вновь поразился его сходству с печальным Пьером, и спросил: — Вольфганг, для чего тебе вся эта краска? Возможно, что-то в интонации Сальери заставило Вольфганга серьезно и внимательно взглянуть на него, и ответил он тоже серьезно, пусть и с едва ощутимой заминкой: — Это привычка, с детства. Отец всегда перед выступлением подкрашивал мне губы и подводил глаза. — Ради всего святого, зачем? — Он говорил, у меня невыразительное лицо. — У тебя?! — возмутился Сальери. — Так мог сказать только человек, который никогда всерьез тебя не видел! Для которого ты был целью, средством, но только не тобой… Вольфганг… Твой отец просто использовал тебя. Когда ты играешь, твоя музыка дороже всей раззолоченной Вены с ее блеском! Однажды весь мир поймёт… — Отец мой не хочет ничего понимать, — отозвался Вольфганг. — Для него я все делаю неправильно. Он, конечно, недоволен и Констанцией, и даже Карлом. Впрочем, Карлу он ещё готов дать шанс. Он улыбнулся тихой нежной улыбкой, с какой всегда говорил о сыне, и придвинулся ближе к Сальери. Устроил голову у него на плече. — Твоё сердце так частит, — сказал он. — Да, — согласился Сальери. — Да, это моя кровь закипает подле тебя. — Я слышу музыку, — Вольфганг поднялся, и босой, в одной сорочке, отправился к клавиру. Сел, едва заметно поморщившись — после разлуки и размолвки из-за ван Свитена их воссоединение вышло слишком бурным. У Сальери дрогнуло сердце — он снова причинял боль, но не мог, не имел никаких сил отказаться от своего права обладать Вольфгангом. Тот, впрочем, почти сразу уходил с головой в свою музыку, стоило только опустить руки на клавиши. Мелодия presto повторяла сердечный ритм, с точностью, будто Вольфганг способен был слышать сердце Сальери даже на расстоянии. * За то время, пока Сальери был в отъездах, Вольфганг вместе с Лоренцо да Понте почти завершили работу над либретто «Свадьбы Фигаро». Сальери видел теперь Вольфганга в небывалом доселе воодушевлении. Вскоре слухи о грядущей постановке новой оперы Моцарта поползли по городу и, едва ли не в последнюю очередь, достигли-таки ушей Розенберга. О том, что Розенберг осведомлён, Сальери узнал от него самого, когда тот влетел в комнату Сальери в театре, с возмущением выкрикивая одно слово: «Фигаро!». Сальери от обвинения в соучастии спасла только привычка делать беспристрастное лицо, что он и продемонстрировал директору. — Вы читали эту, с позволения сказать, пьесу? — негодовал Розенберг. — Драматург смеется над знатью! Она запрещена и во Франции, и в Австрийской империи! — Как я смог бы ее прочесть, если она запрещена? — возразил Сальери ехидно. — Да ведь либретто пишет ваш Да Понте! — Он такой же мой, как и ваш, — ответил Сальери. И все-таки счел необходимым вступиться за Лоренцо: — И он весьма здравомыслящий человек. Если он взялся за либретто, стало быть, в нем высмеиваются людские пороки, а вовсе не происхождение. — Мне не нравится тенденция, что всякая чернь все яростнее лезет наверх. Я ведь говорил вам это, когда Моцарт только объявился в Вене, помните?! А сейчас… Эти волнения во Франции… — снова взялся за любимую тему Розенберг. — В Австрии волнений не будет, — успокоил Сальери. — Пока на страже ее нравственности столь преданные люди, как вы, Франц. Розенберг скривил губы и ушел. Сальери не стал передавать этот разговор Вольфгангу, чтобы не расстроить его, ведь тот работал с большим воодушевлением, однако он приватно переговорил с Да Понте и посоветовал убрать из либретто всю политику, оставив в пьесе только общечеловеческое. — Музыка выше сиюминутного, — сказал он назидательно. — Может быть, истинную драму этой истории придадут поиски простого счастья. Ведь именно это в действительности волнует людей. Да Понте, как показалось Сальери, взглянул на него с долей сочувствия, однако не стал противиться его словам и, очевидно, даже последовал совету, поскольку уже через несколько недель Розенберг встретил будущую оперу куда более снисходительно. Однако Сальери оказался свидетелем того, что Розенберг не спешит поставить «Свадьбу Фигаро» в репертуар — разговор этот происходил при нем в Бургтеатре. — Я прочел либретто, оно заурядное, но, в общем, безвредное, — сказал директор Вольфгангу, когда тот явился узнать судьбу своего сочинения. — Мы допускаем его к постановке. Но работать над вашей оперой прямо сейчас театр не может. — И когда же театр сможет заняться постановкой моей оперы? — нахмурился Вольфганг. — Не раньше, чем «La grotta di Trofonio» господина Сальери будет поставлена, выпущена и показана столько раз, чтобы успеть наскучить публике. Вам это ясно? Поскольку конфликт затрагивал интересы Сальери, Вольфганг — впервые на его памяти — молча принял и отказ, и неопределённость сроков. — В этой категоричности нет смысла, — счел нужным вмешаться Сальери. — Я закончу самое позднее к середине октября. Он постарался придать своему голосу как можно больше нейтрального звучания, что давалось ему трудно в присутствии Вольфганга — в этот раз он тоже не удержался и к концу фразы почти съехал на тёплый тон. Ощутив его поддержку, Вольфганг шагнул вперед. — Да будет известно господину директору, «заурядное либретто» моей оперы написано профессиональным литератором. И оно уж точно не более заурядное, чем вечные отговорки театральной администрации! — воскликнул он возмущенно. Розенберг, только и ждавший этой вспышки, насмешливо хмыкнул. — Отчего вы не укатили в Россию, Моцарт? — спросил он доверительно-проникновенным тоном. — Там ваш сладкий ротик мог изрекать любые глупости, и вам бы это прощалось, раз за разом. У Вольфганга затрепетали крылья носа. — Не понимаю, о чем вы толкуете. — О том, как глупо вы упустили свой шанс. Здесь, в Вене вы всегда будете вторым после маэстро Сальери. Вольфганг, заметно сдерживаясь, поклонился и вышел за дверь. Сальери адресовал Розенбергу красноречивый взгляд и поспешил за ним. * Вольфганг ждал его снаружи, прислонившись к колонне и стряхивая с рукава камзола невидимые пылинки. — Это личное мнение Розенберга, а не позиция театральной администрации или, упаси боже, императора, — поспешил сказать Сальери, зная мнительность Вольфганга. — Он страшно боится этой пьесы, потому и ведет себя так. Вольфганг, чье лицо пылало негодованием, несколько смягчился. — Я и сам знаю все это, — произнес он. — Розенберг каждый раз враждует со мной ровно до тех пор, пока не услышит музыку. Это повторяется раз за разом. Но поначалу ему всегда удается вывести меня из себя. Он позволил Сальери взять себя под руку и увести под деревья Шенбруннского парка, расчерченного прямыми, как стрелы, аллеями. — Что ты думаешь делать теперь? — спросил Сальери, по-прежнему не выпуская руки Вольфганга из своей, когда тот наконец перестал раздраженно сопеть. — Я не стану ждать милостей от Розенберга. Напишу друзьям в Прагу — и поставлю свою оперу там. Приедешь ко мне на премьеру? — Да, — ответил Сальери сразу. — Конечно, приеду, мой ангел. Вольфганг кивнул. Они еще немного погуляли и возвратились на площадь перед театром. — Я собираюсь завтра в двенадцатом часу пойти в сады вместе с Карлом, послушать птиц. Может быть, ты захочешь присоединиться? — спросил Вольфганг, поднимая к нему лицо. После прогулки он уже снова был весел и беспечен. — Охотно, — ответил Сальери, сразу начав прикидывать, куда ему передвинуть уроки и домашние дела. — Тогда встретимся завтра в полдень у главных ворот Пратера? — Не уходи так скоро. Пойдем, я отвезу тебя домой, — ответил Сальери, удерживая его, поскольку не хотел оставлять его одного в этот час — и чтобы наказать Розенберга, который, конечно, ждал от Сальери слов благодарности за свою лояльность. * Пратер пах свежестью, сулил гостеприимную уютную прохладу и звучал на сотни птичьих голосов — этим летом концертов здесь не давали, и птицы могли теперь состязаться друг с другом с утра до ночи. Когда Сальери подъехал к воротам, Вольфганг с сыном были уже здесь и ждали его. Сальери некоторое время с умилением наблюдал их одинаковые светлые камзолы, кюлоты и чулки. Даже на башмачках у ребенка были такие же пряжки, как на туфлях Вольфганга, только миниатюрные. На этом, впрочем, сходство и заканчивалось — обернувшись, ребенок продемонстрировал круглое личико и свою явную принадлежность к породе Веберов. Чем-то он напоминал мать, а чем-то бабку, эту постаревшую Беллу Венецию. Сальери невольно ускорил шаг под стать тому, как билось его сердце. Они с Вольфгангом обменялись коротким рукопожатием и долгим взглядом. От его подведенных чёрным глаз Сальери привычно соскользнул к губам и взволнованно отступил, потому что поймал себя на мысли, что они двое стоят друг к другу на расстоянии поцелуя. — Долго пришлось ждать? — спросил он, скрывая за деловым тоном неуместно нахлынувшую нежность. — Мы вот только что приехали, — ответил Вольфганг ему в тон, едва заметно улыбаясь. Он протянул руку, и сын послушно вложил в нее ладошку. Они пошли по аллее вглубь парка. Здесь, у входа, им несколько раз встретились знакомые — впрочем, это могла быть какая-то театральная публика, поскольку Сальери никого не узнал в лицо, но чинно приподнимал свою шляпу в ответ на приветствия. Наконец они свернули в одну из боковых аллей, и окунулись в безлюдный золотисто-зеленый сумрак. Птицы здесь звенели уже куда смелее. Карл скоро устал и захныкал, и Вольфганг посадил его к себе на плечи. Тот, будто того и ждал, сразу притих, поглядывая на Сальери со смущением и любопытством. В его осторожных взглядах из-под ресниц Сальери внезапно узнал наконец и Вольфганга, и у него потеплело на сердце. — Послушай, — сказал он, подлаживаясь под шаг Моцарта — даже с сыном на плечах тот шагал легко, словно танцуя. И, хотя Сальери вовсе не хотелось в такой погожий денёк говорить о делах, он счел нужным продолжить: — Я намереваюсь говорить с Розенбергом о «Фигаро». Нам совершенно невыгодно разбрасываться итальянской оперой и ставить ее в Праге прежде, чем ее сыграют в Вене. Он струсил, бог ему судья. Я возьму твое сочинение под свою ответственность. Обещай мне, что первая твоя премьера пройдет здесь. — Если ты пойдешь на это, потеряешь доверие Розенберга, — ответил Вольфганг. — А если не пойду — как смогу доверять себе? — возразил Сальери. — Капельмейстер, который упустил лучшую итальянскую оперу. Друг, который не защитил тебя… Вольфганг… послушай. Я даю тебе слово, что никто не станет препятствовать твоей постановке. Если ты тоже дашь мне слово, что не поедешь в Прагу прежде, чем «Фигаро» услышит Вена. Прошу тебя. Это важно для публики. И важно для меня. — Хорошо, — сказал Вольфганг с улыбкой в голосе. — Но ты обратишь Розенберга против себя, помяни мое слово. — Se vuol ballare, signor contino… il chitarrino le suonerò, — процитировал Сальери. Вольфганг остановился так внезапно, что Сальери едва не налетел на него, и обернулся, изумленный и растерянный. Не отводя смущенного улыбающегося взгляда от лица Сальери, он посадил Карла на траву. Они шагнули друг к другу. — Я люблю тебя, — договорил Сальери негромко. — Я со всем миром готов сражаться за каждую твою ноту. Если ты мне позволишь. Вольфганг показался ему теперь таким маленьким — он легко умещался целиком в его объятиях, так что Сальери мог бы завернуть его в свой плащ и увезти на край света. Это желание сделалось еще весомее, когда их губы встретились и в кровь хлынул волнующий жар узнавания. Поэтому Сальери позволил себе переключиться с губ Вольфганга на его шею, а затем прикусить зубами место за ухом, где метка не будет так заметна. — Моя белая лилия, — лихорадочно прошептал он. — Как тебе к лицу пышные сады Пратера. Ты здесь прекрасней всех цветов.  Потом они сидели под деревом, укрывшись от зноя. Вольфганг взял утомившегося ребенка на руки, и, укачивая его, тихонько пел: «Спи, мой царевич, усни…». — Красивая песня, — сказал Сальери. — Ты и колыбельные сочиняешь? — Я услышал ее от моего отца, когда сам был не старше Карла, — откликнулся Вольфганг. У него на губах появилась какая-то новая, не знакомая Сальери, улыбка. В этот миг будто сам «царь Критский» выступил на свет из темноты, в которую вечно рядился. И словно истончилось пространство — сквозь декорации Вены Сальери увидел холм, с которого ручьями сбегали улицы, увидел красные крыши вповалку и, на фоне гаснущего неба, — шпили соборов Зальцбурга, города, где он никогда не был. Он сморгнул — и иллюзия исчезла. Вольфганг дремал, прислонившись к его плечу. Сальери обнял его, осторожно, чтобы не разбудить ребенка у него на руках, и подумал о том, что, если бы Констанция неожиданно умерла, он перевез бы Вольфганга с сыном на «чердак», а может, нашел бы жилье попросторнее, и проводил бы там с ним вечера у камина, так, будто они — семья… Он знал: такие мысли лучше держать при себе, Моцарту это не понравится. Вольфганг ведь и впрямь был как-то сентиментально привязан и к этой недалекой женщине, и к сыну, которого она произвела на свет… Должно быть, он принадлежал к числу тех людей, кто просто не умел жить один. Вглядываясь в его безмятежное лицо, знакомое теперь до мельчайших подробностей, Сальери как-то особенно остро ощутил, что, даже после нескольких лет, проведенных рядом с Моцартом — вместе ли, порознь ли — он всё ещё в него влюблен, сентиментально и безнадёжно, как в первый день. И пусть Вольфганг не был его семьей в обыденном человеческом понимании — в высшем смысле он стал его Судьбой.