Соната для двух клавиров

У Вольфганга была странная манера выбирать себе друзей, он постоянно общался с каким-то сбродом, проводил вечера в компании оркестрантов и запросто приглашал их к себе домой музицировать. Сальери, который так ни разу и не переступил порог его квартиры, думал об этом с завистью. У него самого не было людей столь близких, чтобы пригласить их в свой большой дом. Ту историю, когда он привез Моцарта к себе, ему еще несколько лет потом припоминала Терезия, настолько это выбивалось из его обычных правил. В последние годы он перестал принимать у себя даже учеников, либо назначая им встречи в Бургтеатре, либо отправляясь к ним домой. Его собственное жилище было подобием его самого — он не открывал кому попало ни своих дверей, ни своего сердца. Исключение за все годы жизни в Вене составили только двое — господин Глюк и Вольфганг. Была, впрочем, ещё история с Гассманом, но его, как и Глюка, встреча с Вольфгангом довольно скоро вытеснила из сердца. В последние годы, когда Глюк окончательно отошел от дел, его стала забывать венская публика, а вместе с ней — и любимый ученик. О том, что он был любимым, Сальери предстояло узнать немного позднее — и уже не от своего учителя. * Тысяча семьсот восемьдесят седьмой год обернулся для них обоих с Вольфгангом большими потерями. В начале весны заболел старый Моцарт, Вольфганг был очень обеспокоен его здоровьем, но не смог по первому желанию поехать к нему — он заканчивал работу над «Дон Жуаном». Именно в эту пору в Вену возвратилась Катарина. Сальери встретил ее почти случайно. Почти — потому что о ее возвращении ему сообщил по секрету Розенберг, и Сальери нарочно стал искать с ней встречи. Катарина ничуть не изменилась, разве что стала чуть круглее, да в глазах появилось какое-то новое теплое выражение. Она как будто немного остепенилась, не показно, как прежде, а внутренне. — Куда вы исчезли? — напустился на нее Сальери. — Почему не попросили помощи? Разве я не сделал бы для вас всё, что в моих силах? Она смотрела на него с изумлением и даже не защищалась. — Маэстро, — сказала она наконец, и, Вольфганг был прав в своих прогнозах — в ее голосе появились красивые низы. — Мы с вами знакомы столько лет, но я никогда не видела вас таким… — она запнулась. — Склочным? — любезно предположил Сальери, также сбавляя тон. — Взволнованным. — Нервным? — Заботливым. Любящим. Что с вами произошло за эти несколько лет, пока мы не видели друг друга? Вы будто пробудились. — Я не… — Сальери почти растерялся. — Я не понимаю, о чём вы. — Хотела бы я услышать теперь вашу музыку!.. Вы предлагали мне помощь? Так вот, мне нужна работа. Сальери вздохнул. — Мой оперный состав уже укомплектован, и вряд ли Стораче согласится уступить вам партию. Попробую переговорить с Воль… с господином Моцартом. Он все еще в поисках seria**. Где вы теперь остановились? — Я живу за городом, — неопределенно отозвалась Катарина. — Пока подыскиваю квартиру для нас с Валентином. — А Валентин?.. — Мой сын, — ответила она просто. Сальери выругался про себя, поскольку тотчас припомнил, что «Валентин» было второе имя Адамбергера. Его подозрения об отце ребенка подтвердились. Но он сохранил учтивое выражение лица и сказал со всей возможной сердечностью: — У меня будет ответ для вас через два дня. Только, ради бога, не уезжайте снова! Она польщенно засмеялась, и они обнялись, кажется, впервые с того дня, как она ученицей вошла в его класс. * Выполнить просьбу Катарины ему удалось в тот же день — Вольфганг как раз репетировал в Бергтеатре, и Сальери застал его за работой. Тот увлеченно разъяснял что-то оркестру с высоты дирижерских мостков. В тёмном зале было пусто — к вечеру наверняка явится Казанова вместе с Да Понте, но сейчас обстановка для разговора была самая что ни на есть подходящая. Сальери несколько минут позволил себе наслаждаться быстрой речью с взлетающими интонациями, иногда перемежаемой мелодичным смехом, и поднялся на сцену. Вольфганг был увлечен расстановкой аппликатуры для скрипок, но по реакции музыкантов понял, что в театре есть кто-то ещё, и быстро оглянулся. Увидев Сальери, он в первую очередь просиял своей самой тёплой улыбкой, а затем вопросительно поднял брови. Сальери приложил ладонь к груди, показывая, что сожалеет о прерванной репетиции. Вольфганг кивнул и обратился к оркестру. — Друзья, сделаем перерыв на четверть часа. Музыканты загремели стульями. Вольфганг поспешно сделал какие-то заметки карандашом в своей партитуре, а затем спустился с мостков, как с небес на землю, — прямо в объятия Сальери. На сцене уже никого не было, поэтому Сальери безбоязненно захватил улыбку Вольфганга в плен, чтобы она светила только ему. — Антонио… перестань, — смутился Вольфганг, отстраняясь. — Смажешь краску. — Это даже не концерт, а рядовая репетиция, — заметил Сальери. — К тому же, твоего отца тут нет. Ты можешь не краситься. — Ну что ты. Я ведь артист и служу музе… Я ни на минуту не могу об этом забыть. Так что случилось? Сальери увел его в свою комнату и конфиденциально сообщил о приезде Катарины. Вольфганг просиял. — Конечно, у меня найдется для нее дело! — воскликнул он. — Как это кстати! Я всю голову сломал, кого мне позвать на донну Эльвиру! Мне нужна была такая яркая, страстная натура… Скажи ей, что она может присоединиться к репетиционному процессу прямо сейчас! Где она остановилась? — Она ищет жилье, — ответил Сальери. — После ее скверной истории это будет не так легко. — Я поговорю с баронессой фон Вальдштеттен! — решил Вольфганг. — Она недавно выдала замуж Жозефу, мою бывшую ученицу… дочку покойного старика Ауэрнхаммера… ты, должно быть, помнишь ее?.. И теперь снова живет одна в этом большом роскошном доме. Ей-богу, там стало пустовато! — Только пускай баронесса помалкивает пока о Катарине. Вольфганг сосредоточенно кивнул. — Кто уже знает? — Розенберг, — начал Сальери, и Вольфганг всплеснул руками. — В таком случае, в нашей конспирации нет никакого смысла. То, что знает Розенберг — знает и вся Вена! — Ты не вполне прав, — возразил Сальери. — Он никому не рассказал о нас. — Откуда ему знать о нас! — фыркнул Вольфганг. — Мой ангел, если бы ты видел свои глаза, когда смотришь на меня, то не задавал бы такие вопросы. Вольфганг насупился. Сальери поймал его за руку и прижался губами к его запястью. — Это же справедливо и в отношении меня, — добавил он. — Когда я смотрю на тебя, мне весь белый свет становится не нужен. И Розенбергу это известно уже давно. Но он молчит… может быть, оттого, что ему не с кем обсудить это… — он дождался, когда Вольфганг улыбнется шутке, и договорил: — Так или иначе, Катарина теперь здесь. — Больше я не отпущу ее! Даже если придется запереть ее в театре, — пообещал Вольфганг. * Слух о возвращении всеми любимой оперной дивы разлетелся по Вене быстро и всколыхнул ее. Не успела она еще и нескольких раз побывать на репетициях «Дон Жуана», как к театру стали стекаться ее поклонники в надежде хоть одним глазком увидеть певицу. В зал их, разумеется, не пускали — и они терпеливо ждали на крыльце. Вольфганг уговорил Да Понте написать для новоявленной Эльвиры несколько дополнительных сцен и включил ее в финал. Терезия потеряла покой. — Эта женщина снова в Вене! — говорила она, с отчаянием отбросив шитье, в тот вечер, когда слухи достигли и ее ушей. — И как ей только хватило бесстыдства! В соседней комнате Энгельберт терзал скрипку — с этого года он всерьез взялся учиться музыке, сам, поскольку отец не спешил заниматься с ним. — Ради бога, Терезия! — Сальери не договорил: Энгельберт закончил с гаммами и заиграл что-то невероятно знакомое. У Сальери невольно запылало лицо, поскольку он услышал тему из «Сонаты для двух клавиров» и лишь через мгновение узнал в ней один из номеров «Свадьбы Фигаро». Совершенно потеряв нить разговора, он уставился на жену: — Откуда ребенок знает музыку Моцарта? — Мы купили ноты на ярмарке, — ответила недоуменно Терезия. — Что здесь плохого? Энгельберту очень нравится эта музыка, а содержания оперы он пока не понимает. Кстати, отчего ты никогда не пригласишь Моцарта к нам в гости? Неужели вы с ним больше не друзья? Выслушав эти предположения, Сальери невольно засмеялся. Если бы Терезия только знала!.. Впрочем, и ей стало многое известно, позже, и она не осудила его, потому что любила до конца своих дней… Если бы он знал тогда, что Терезия примет в нем и это, он мог бы куда чаще видеться с Вольфгангом — в своем собственном доме! И, может быть, присутствие Моцарта скрасило бы не только его собственную жизнь — но и жизнь Терезии… и детей… Но Сальери был собственником. И всегда желал Вольфганга только для себя. * В перерыве между финальными репетициями «Дон Жуана» Сальери застал Вольфганга в театре за клавиром в компании какого-то насупленного юноши. Тот глянул исподлобья карими, чуть навыкате, глазами, недоверчивый, как маленький зверек. Он был без парика, и его шевелюра, весьма буйного свойства, торчала во все стороны. Простой сюртук с коротковатыми рукавами выдавал в нем небогатого провинциала. Сальери никогда даже не смотрел на таких, если они пытались напроситься к нему в ученики — денег с них не заработаешь, а времени потратишь изрядно. Он и сейчас не взглянул бы на этого деревенщину, если бы тот не сидел возле Вольфганга и не смотрел на него как на божество: похоже, перед этим Моцарт играл ему что-то из своих сочинений. Сальери не стал мешать им — он не любил решительно всех друзей Вольфганга, как и тех, кто имел шанс ими стать, — и обещал зайти позже. Может, он и не вспомнил бы об этом мальчишке, если бы Вольфганг сам не заговорил о нем. Он назвал его Людвигом из Бонна и аттестовал как мастера импровизации. Сальери отнесся к этому скептически, он знал, что Вольфганг готов и для самых последних музыкантов найти доброе слово. К тому же, «талантливому импровизатору» на вид едва исполнилось шестнадцать. — Я ощущаю с ним некоторое духовное родство: он из семьи капельмейстера, как и я, — добавил Вольфганг, намекая на старого Моцарта, всю жизнь прослужившего вице-капельмейстером в Зальцбурге. Впрочем, Сальери принял это высказывание за фигуру речи — все, что связывало сейчас Вольфганга с отцом, были лишь побрякушки у него на шее, да несколько записок, которые они изредка передавали друг другу через знакомых. Так он, во всяком случае, считал, пока Вольфгангу не пришло то роковое письмо. * Вольфганг был очень оживлен в тот день. Накануне он побывал на концерте у папаши Гайдна, который представил венской публике «Семь слов спасителя на кресте» в переложении для струнного квартета. Сальери не мог взять в толк, для чего нужно превращать в камерную форму свое оркестровое произведение. Но Вольфганг уверял, что так слышится куда интимнее и потому больше похоже по звучанию на духовную музыку. Сальери же искренне полагал, что никто на свете еще не сочинил духовной музыки лучше, чем кантата Моцарта для Братства, публично исполненная в Вене в восемьдесят пятом***. Сам он тоже иногда писал для церкви, но для работы в этой стилистике ему требовался определенный настрой. Сейчас в его жизни было слишком много суеты — и духовная музыка у него не получалась. Они как раз обсуждали этот концерт в перерыве между репетициями «Дон Жуана», оперы, которая отчего-то сильно беспокоила Сальери своим содержанием и звучанием. Разговор, который они вели в Бургтеатре, в комнате Вольфганга, был прерван одним из его приятелей, — тот принес письмо. И, завидев Сальери, тотчас удалился. — Папаша Гайдн сказал мне, что намерен сделать еще один транспорт этого сочинения… ты удивишься… для клавира соло, — сказал Вольфганг, когда их снова оставили одних, и разорвал конверт. — Я уже испытываю двойственные чувства оттого, что он убрал духовые, — откликнулся Сальери. — С одной стороны, чему, как не трубам, озвучивать славу господню. Я не удивлюсь, если он переложит теперь это как раз для органного исполнения. С другой стороны, духовые — самый ненадежный инструмент. Только поистине смелый композитор решится использовать их для духовной музыки из-за их непредсказуемого эффекта. Так, иной раз их сопровождение может прозвучать комично, даже издевательски… Вольфганг, что случилось? — перебил он сам себя. Тот сидел молча и держал в руке на отлете раскрытое письмо. Лицо его побледнело, и он выглядел так, словно сейчас лишится сознания. Он шевельнул губами, но не смог произнести ни звука. Сальери, привыкший смотреть на него и слушать, разобрал только «мой отец». «Должно быть, старик едет в Вену. Значит, не так серьезна была его болезнь», — успел подумать Сальери, когда Вольфганг безвольно уронил руку и закрыл глаза. По его щекам сразу потекли слёзы, но это происходило по-прежнему совершенно беззвучно и оттого особенно пугающе. — Вольфганг, — позвал Сальери и осторожно вытянул бумагу из его пальцев. Тот не противился. Сальери счел это разрешением прочесть и быстро бросил взгляд на лист. — Скончался… — произнес он невольно вслух. — Но тебе же вот только что сообщали, будто он пошёл на поправку? Вольфганг открыл глаза, и Сальери поразился отчаянию в его взгляде. Его словно что-то толкнуло вперед, он опустился на колени перед Вольфгангом и привлек его к себе. Он испытал от этого объятия определенную неловкость — какой уже давно не было между ними — из-за того, что Вольфганг в своем горе будто перестал принадлежать этому миру и всякое прикосновение могло оскорбить его. Сальери малодушно испугался в этот момент смотреть ему в глаза. Но Вольфганг склонился к нему, и это был добрый знак. Его сотрясало от рыданий, но всё ещё беззвучных, будто он утратил голос. Обнимая его и бездумно гладя по спине, как гладят захворавшего ребенка, Сальери отстраненно думал, что если сейчас кто-то войдет сюда и увидит их вдвоем, ему, Сальери, придется убить этого случайного свидетеля, потому что боль, которой Вольфганг так откровенно делился с ним, была показателем и его особенной уязвимости, и слишком интимного доверия к нему, Сальери. К счастью, брать еще и этот грех на душу не пришлось — никто не побеспокоил их. Слёзы Вольфганга скоро иссякли, но ни бледность, ни выражение безутешного горя не сошли с его лица. — Мне нужно вернуться к репетиции, — сказал он хрипло. Сальери покачал головой. — В таком состоянии? Об этом не может быть и речи. Я распущу твоих музыкантов сегодня и отвезу тебя домой. — Я не хочу домой, — ответил Вольфганг, не поднимая головы. Он смотрел на свои руки, сложенные на коленях так, словно готовился играть ответственное сочинение, — но перед ним не было клавира. — Я не могу… говорить об этом… с Констанцией… Они с моим отцом никогда не ладили… — А со мной ты поговоришь? — спросил Сальери, взяв его руки в свои. Они были такие холодные, что он испугался, не начинается ли у Вольфганга приступ, как в прошлый раз. Вольфганг поднял взгляд, и на этот раз Сальери пришлось стойко выдержать всю заключенную в нем боль. — Да. Поговорю, — Вольфганг снова произнес это беззвучно, но Сальери угадал это «да» чутьем. Он сам вышел к музыкантам, отменил репетиции «Дон Жуана» и запер дверь комнаты, чтобы никто больше не вошел сюда и не помешал Вольфгангу проживать свое горе. * Так они просидели вдвоем почти до вечера. Все это время Вольфганг был совершенно потерянным и без конца теребил свои амулеты. Иногда на него нападало желание говорить. — Я так много хотел бы спросить его. Кто был его первой любовью? Что он хранил в той ореховой шкатулке? О чем они секретничали тогда с Адльгассером? Почему он так улыбался мне, когда падре Мартини хвалил меня и думал, что я не слышу… Я… ничего не спросил… И теперь всё. Поздно. Он умолкал. По его щекам снова начинали течь слёзы. — Нужно написать его друзьям, — вдруг вспоминал он. — Может быть, кто-то захочет приехать проститься. Я не смогу там быть… Обнимая его, шепча слова утешения, Сальери думал, как мало он знает о «царе Критском», о его отношениях с Вольфгангом — а стало быть, и о самом Вольфганге. День за окном заметно угасал. Сальери наконец уговорил Вольфганга ехать домой и сам отвез его до дверей. На прощание тот взял его за руку и крепко сжал. — Отец всегда говорил: твои близкие — те, кто будет с тобой в твой смертный час, — сказал он тихо. — Я не был с ним, Антонио. Сальери мог бы с этим поспорить, но не стал. Просто сидел рядом, пока Вольфганг собирался с силами, чтобы вернуться к делам, которые даже в дни скорби не отпустили его из Вены. * Никто, кроме Сальери, не видел, как потрясла Вольфганга смерть отца, — но даже он был поражен трагизмом, прозвучавшим в финале «Дон Жуана». Опера не встретила большого понимания у публики, а император после третьего спектакля объявил ее «слишком сложной для пения», так что Розенберг, даже если музыка Моцарта нравилась ему, был вынужден снять ее с репертуара. И сам Сальери, как ни нравилась ему опера, тоже в глубине души был рад этому обстоятельству — «Дон Жуан» вызывал у него какие-то нехорошие предчувствия. Ему казалось, что в этой музыке Вольфганг подошел слишком близко к грани, которую нельзя переступать. После провала оперы Вольфганг довольно долгое время совсем не мог вернуться к работе, в эту же пору он растерял почти всех своих учеников, но, кажется, это его не заботило. Чтобы немного его расшевелить, Сальери предложил ему устроить небольшой вечер в честь возвращения Катарины. Вольфганг ухватился за эту идею и даже привез в дом баронессы фон Вальдштеттен свою новоявленную гордость — рояль Вальтера. Сальери старался быть рядом с Вольфгангом в этот период. Баронесса уже настолько привыкла к тому, что зал в её особняке постепенно становится публичным пространством, что раздала ключи доброй половине Вены — во всяком случае, они были теперь и у Вольфганга, и у Сальери. — Она сказала, я могу репетировать у нее хоть каждый день, — сообщил Вольфганг, когда Сальери присоединился к нему в зале у баронессы, — в том самом зале, где когда-то услышал «Сонату» и где его любовь впервые обрела свое музыкальное звучание. — Что ты думаешь играть? — спросил Сальери, устраиваясь напротив, чтобы смотреть на него. — Я подумал о Двадцать третьем концерте. Но оркестр сейчас как будто весь занят у Ригини… — Я раздобуду тебе музыкантов, — обещал Сальери. — В таком случае пока я сыграю тебе без них, а ты в своем воображении достроишь звучание оркестра. Вольфганг заиграл. Сальери понимал, что это лишь бледная копия того, что Моцарт написал в действительности — ведь на клавире он не мог в полной мере сымитировать оркестр — но уже и этого было достаточно, чтобы услышать. Нет, та грань, которая так страшила его в «Дон Жуане», была и здесь. Он ясно узнал в звуках клавира и быстрые движения смычков, и протяжный звук духовых. Мелодия двигалась вперед, наполнялась, и, словно улегшаяся волна, вдруг снова всколыхнулась протяжной вариацией, — и вот наконец на третьем ее излете вступил клавир. Сальери сразу понял, где началась его основная партия — так интимно он зазвучал. В этот момент все прочие инструменты умолкли, уступая ему право продемонстрировать переливающийся серебристый звук в правой и тёмный, глубоководно-зеленый с золотом в левой. Затем клавир стал делить мелодию то со скрипкой, то с духовыми. Вольфганг так интонировал это, что было совершенно понятно, в какой момент инструменты разделяются, — но всё же никогда не расходятся совсем, продолжая жить друг в друге, чтобы образовать музыкальный узор. Вторая часть очевидно предназначалась скрипкам. Партия клавира повторила вариацию, делая ее еще нежнее и трагичнее. Здесь слышалось всё, что Вольфганг переживал в эти дни работы над своей музыкой — скорбь, чувственность, нежность, это был его внутренний монолог…. который сменился в третьей части диалогом, имитацией речи и даже смеха в оркестре (конечно, позднее, с оркестром это зазвучало совсем иначе и открыло для Сальери всё совершенство замысла целиком!). Закончив, Вольфганг встретил его взгляд и мягко улыбнулся. — Ты как-то упрекал мою музыку за излишнюю исповедальность, — сказал он. — Сейчас ты уже не говоришь мне этого, но все еще думаешь так, правда? Я и сам думал тогда над твоими словами, и много. Это помогло мне понять, что так ты хотел защитить меня. Тем же способом, каким защищаешься сам. — Так ты упрекаешь меня в скрытности? — спросил Сальери. Вольфганг склонил голову набок. — Может быть. Что ты в действительности хотел бы сочинять, Антонио? — спросил он. Сальери повел плечом. — Духовную музыку. Возможно. — Тогда отчего не пишешь? — Это очевидно: императору она не нужна. В Вене за нее не станут платить много. — А если бы деньги для тебя не имели никакого значения? — спросил Вольфганг настойчиво. — Скажи мне. Что ты стал бы делать. Сальери задумался. — Если бы я был совершенно свободен, — произнес он медленно, прислушиваясь к своему сердцу, растревоженному музыкой, — я бы жил на «чердаке». С тобой. Сочинял бы по вечерам мессы, а с утра — легкомысленные песенки. Не знаю. Может быть, однажды мне бы так надоела Вена, что я бы уговорил тебя отправиться в путешествие. Мы с тобой взяли бы скрипки и прокатились по Италии. Играли бы на площадях, ночевали в маленьких гостиницах, где нас никто не знает… Или, может, я бы вообще никогда не приехал в Вену. Устроился бы на скромную должность в труппу какого-нибудь бродячего театра. Или на конюшню, ходить за лошадьми. Зачем говорить об этом? Если бы я был конюхом, а не композитором, я не встретил бы тебя. Моя судьба была бы совсем иной… А чего ты сам хочешь, Вольфганг? — Чтобы как можно больше людей могли слышать и понимать мою музыку, — тотчас отозвался Моцарт без тени сомнения. — А в остальном — всего того же, что у меня есть теперь. Но, может, я переехал бы к тебе на «чердак», если бы ты позвал меня. И, если бы ты пригласил меня в путешествие по Италии со скрипками, я сказал бы да. Только не гостиницы, ради всего святого. Я насмотрелся на них ещё в детстве. — Я согласен останавливаться в маленьких домиках. Но уж непременно с садом, как у баронессы. Чтобы я собирал плоды прямо с деревьев, а по вечерам поднимался к тебе в мансарду и говорил: пора ужинать, Вольфганго! — А я бы отвечал: иду, Антонио, сейчас допишу всего два такта… Оба засмеялись. — Думаешь, ты не скучал бы по Вене? — спросил Вольфганг, серьезнея. — По придворной жизни? По Розенбергу? По… — он запнулся и договорил: — По детям? — Скучал бы, — ответил Сальери. — Но я могу прожить без всего этого. Для счастья мне хватило бы одной скрипки… и тебя. Вольфганг бросил на него быстрый взгляд и нахмурился. Сальери как никогда ясно понял, о чем тот думает. Он сел рядом, привлекая его к себе. — Так обязательно будет однажды, Вольфганг, слышишь? Может, позже. К старости. Когда дети вырастут. Я обязательно найду способ быть с тобой. Ты научил меня дорожить правдой. Так вот: в моем сердце нет иной правды, кроме тебя. И поцеловал его в лоб, по-прежнему недоверчиво нахмуренный. * Глюк умер в тот же год, что и Леопольд Моцарт, тягостным ноябрьским днем, когда рассвет, едва проявившись, тонет в сумерках. Всю жизнь, сколько Сальери знал его, Глюк прожил на улице Виднер-Хауптштрассе № 32. Сальери нечасто бывал здесь, но жена старика, Мария Анна Глюк, которая была на двадцать лет моложе мужа, встречала его каждый раз особенно, как любимого ученика маэстро. Сальери же приходил сюда каждый раз со сложными чувствами. Вся сложность закончилась со смертью Глюка. Будто ушла причина для внутреннего напряжения, глухого, но неотвязного. В этот последний визит, когда Сальери приехал к уже мертвому учителю, Мария Анна показалась ему совсем старой. В девице с покрасневшим от слез лицом он едва узнал воспитанницу четы Глюков — своих детей у маэстро не было. Обе женщины вышли ему навстречу как призраки. Когда-то красивые золотистые волосы госпожи Глюк выбились из-под чепчика жесткими прядями. Она поминутно прикладывала к глазам крошечный платок, а к носу — флакончик с солью. — Как славно, что вы зашли, — сказала Мария Анна. — В последние дни он часто вспоминал вас, Антонио… — Сожалел, что не смог увидеть… — добавила девушка. — И он просил… Кланяться вам и передать благодарность за то, что вы были в его жизни. Она выбежала из комнаты, и воспитанница бросилась вслед за ней. Сальери постоял немного один посреди этой полутёмной душной комнаты, где когда-то они с учителем занимались за клавиром и где теперь тот лежал в гробу, и, ощутив, как накатывает дурнота, вышел на воздух. Первым, кого он увидел на улице, был Вольфганг — тот взволнованно ждал его у дверей. Сальери на мгновение растерялся — он успел забыть, что сам нынче утром написал Вольфгангу и попросил приехать. — Антонио, — только и мог сказать тот с глубочайшим сочувственным вниманием. В глазах его блестели слёзы, но предназначались они не покойному Глюку — а Сальери, его скорбному лицу и поникшей голове. — Уедем, — попросил Сальери отрывисто. Вольфганг потрепал его по плечу и подозвал карету. — Куда ты хотел бы поехать? — На берег Дуная. — В такую пору? Но он исправно передал это пожелание кучеру и сел рядом с Сальери, молча взяв его за руку. Сальери был благодарен ему и за присутствие, и за молчание. — Я вернусь туда и всё сделаю, — сказал он наконец, будто оправдываясь. — Сделаю, потому что больше некому обо всём позаботиться. Женщины… совершенно растеряны. Но мне теперь необходим этот час. Прошу тебя, будь рядом. — Я тебя не оставлю, — откликнулся Вольфганг успокоительно. Сальери сжал его руки, должно быть, слишком сильно. Ему хотелось кричать. К реке они подъехали почти затемно. Сальери даже не сразу узнал нужное место — иву с раздвоенным стволом, под которой он часто сидел в молодости и даже написал здесь некоторые свои удачные вещи. Когда-то к ней было легко подойти, теперь же весь берег зарос высоким кустарником. Сальери сказал Вольфгангу: — Не ходи. Дождись меня в карете. И пошел напролом через заросли к воде. Пахло гнилью и сыростью, промозглый воздух забирался за шиворот, ветки хлестали по лицу. Он споткнулся о корягу, сел на выступающие из земли узловатые древесные корни и не мог больше пошевелиться. У ног плескалась вода. Через несколько минут он смог продышаться и услышал шорох и тихое восклицание: — Антонио? — Я здесь, — отозвался он, поднимаясь. — Здесь… Всё хорошо. Через минуту борьбы с ветками Вольфганг присоединился к нему, в полутьме, щурясь, пытливо посмотрел в лицо. — Мне не хотелось тебя оставлять, — сказал он. — Я нарушил твою просьбу… Прости. — Не о чем, — отозвался Сальери, вновь опускаясь на древесные корни. Привлек подошедшего Вольфганга к себе, обнимая за пояс, спрятал лицо у него на груди. — Ангел мой… — продолжал он глухо. — Благодарю тебя за то, что ты рядом. Благодарю за то, что ты есть в моей жизни. Слышишь, Вольфганг? Я каждый день стану говорить тебе это. Каждый день… покуда я жив. Ладонь Вольфганга легла ему на затылок, погладила успокоительно и ласково. — Эта боль делает нас людьми, — сказал он. — Она не умолкнет… не до конца. Но душа твоя станет мудрее… — Да, — согласился Сальери, не слушая. Звук голоса был единственной нитью, на которую он держался. Тепло объятий было единственным маяком во мраке. У ног все плескалась волна и уносила прочь первые острые приступы отчаяния, неся взамен смирение. * Вольфганг был с ним рядом и на похоронах. Только благодаря его присутствию Сальери смог дирижировать исполнением De Profundis. Он отрешился на некоторое время от земного, поднимаясь по ступеням вслед за Песней восхождения. Скорбная и величавая, она уводила его все дальше от земли. Он будто очутился на вершине холма и обозревал оттуда долину. Было холодно и одиноко. Так, должно быть, смотрела на мир душа почившего маэстро Глюка. Сальери был собой — и одновременно был им, отчего в теле ощущалась пустотность, а где-то под ней — гнетущая тяжесть. С высоты в долине, покрытой мраком и змеящимся туманом, он видел огонек, и тепло его казалось притягательным. Единственный, малый признак жизни — он едва теплился, но горел упорно и настойчиво. Туман свивался в причудливые узоры, сплетались между собой голоса певцов скорбной мессы. Огонек дрожал, но не гас. Звук затихал, и вместе с ним в теле, скованном холодом, будто застыло дыхание. Что-то коснулось в этот момент его щеки. Прикосновение было таким горячим, что он невольно отшатнулся. — Антонио, это я, — прошептал рядом голос Вольфганга. — Вот, выпей. В руки ему вложили кружку, и он механически поднес ее к губам. В ней была вода. Он обнаружил, что сидит на скамейке. Служба еще продолжалась: теперь звучал реквием. Вольфганг смотрел на него блестящими глазами, словно едва удерживал слёзы. — Тебе лучше? — спросил он беззвучно. Сальери кивнул. Придвинулся вплотную к Вольфгангу и сжал его руку в своей. Он знал, что позднее станет корить себя за эту слабость, но сейчас у него не осталось сил бояться, что кто-то из присутствующих увидит их вместе. — Он был великим музыкантом, — продолжал тихонько Вольфганг. — И потому не страшился смерти: он сказал всё, что хотел. — Почему ты так думаешь? — спросил Сальери. И тотчас понял сам: — Его месса. — Да, — отозвался Вольфганг. — Он знал и… он был готов. — Но я — нет. — Ты и не мог, — Вольфганг вдруг обнял его, не таясь. — Ты не мог, — повторил он ласково. — Только истерзал бы себе душу. Чувства Сальери вновь подвергались трудному испытанию. Но как однажды он разрешил себе любовь к Вольфгангу — и никогда не раскаивался в этом, как бы больно ему ни бывало, — так теперь он позволил себе признать, что Глюк был ему дорог по-настоящему, и после этого признания — заплакать. И всё то время, пока боль выходила наружу слезами, Вольфганг держал его в объятиях и не отпускал. * Через несколько дней в Вену приехал Франческо. Сальери не настаивал на этом, но обрадовался ему: чувства его в последнее время как будто подмёрзли, и он был рад просто поговорить с братом, который знал о нём всё. Они ходили вдвоем по улицам, и низкое, уже совершенно зимнее небо служило превосходной декорацией к той части пьесы, в которой сюжетную ткань разрывает смерть героя. — Ты с детства привык считать себя виноватым, — сказал Франческо. — В этом был твой детский бунт, но отчасти ты до сих пор готов глодать себя. Не нужно, Тонио. Смерть маэстро Глюка — просто один из шагов естественного хода вещей. Я не упрекну тебя за скорбь, но не задерживайся в ней слишком долго, в ущерб собственной жизни. Когда твой близкий уходит за черту, у тебя есть два пути — либо лечь в гроб вместе с ним, либо отпустить его и оставаться здесь. Слова эти врезались Сальери в память. Он тогда едва слушал, но позднее понял, что они прозвучали для другого, будущего Антонио Сальери, — ведь в самый страшный период его жизни брата рядом с ним не оказалось.