Соната для двух клавиров

Италию он все же наворожил, но не себе. Вольфганг, растерявший и свои уроки, и как будто бы свое вдохновение, получил в тот год неожиданное приглашение поставить во Флоренции «Свадьбу Фигаро». Правда, он колебался перед этой поездкой, поскольку Констанция была не вполне здорова — за последние годы она разродилась несколькими мертвыми младенцами, и каждая беременность заметно ослабляла ее силы, в отличие от Терезии, которую материнство превратило в весьма самоуверенную особу. Но Сальери уговорил его ехать — он полагал, что эта работа отвлечет сейчас Вольфганга и от мыслей о тяжелых потерях, и от вызывавших тревогу вещей, в которые тот стал вкладываться: так, Сальери обнаружил, что Вольфганг взялся за редактуру своего «Идоменея». В этом не было бы ничего странного — и маэстро Глюк, и сам Сальери несколько раз возвращались к своим старым сочинениям, чтобы доработать их для другой сцены и новых певцов, — если бы у Вольфганга это занятие не имело такой болезненной подоплеки. Тот год был впервые отмечен их размолвками. Вольфганг заговорил о том, что не сможет больше платить за «чердак» — даже переезд в пригород не слишком поправил его финансы. Он был вынужден сокращать все возможные расходы, и в этом смысле содержать квартиру на одной из самых дорогих улиц Вены, даже вскладчину, было расточительно. Однако Сальери воспринял перспективу лишиться «чердака» как настоящую катастрофу. У него от этих слов потемнело в глазах, и, едва сдерживая страдание, стремившееся проникнуть в его взгляд и голос, он заявил непреклонно, что, в таком случае, возьмет на себя всю сумму. Прежде Вольфганг не спускал подобный тон даже Розенбергу. Но он уже значительно утратил свою гордость к тому моменту, когда между ними происходил этот разговор, — и потому сдался.  Сальери не должен был радоваться этой покладистости, ведь она свидетельствовала, что у Вольфганга осталось совсем мало сил для борьбы. Однако он сам был так напуган перспективой лишиться «чердака», как и своей иллюзорной власти над Вольфгангом, что без раздумий принял его вынужденное согласие. Впоследствии Сальери пришлось в этом раскаяться. Если бы он мог предвидеть, какое действие окажет эта история на душу Вольфганга, он бы, разумеется, пожертвовал «чердаком». Этот разговор будто проявил ту нить тревожных предзнаменований в судьбе Моцарта, которая тянулась за ним еще из Зальцбурга. А затем Сальери услышал «Идоменея». Трагичная красота этой музыки, которую он уже знал по партитуре, поразила его даже в звучании старенького клавира в их чердачной комнате, но необъяснимая тревога заставила его подойти тем вечером к Вольфгангу и впервые за много лет, опустив руки ему на плечи, принудить остановиться. И он поразился, каким отсутствующим был взгляд Моцарта, когда тот обернулся к нему. — Это сочинение мне дорого, — ответил Вольфганг, когда Сальери спросил его, почему он возвращается к этой опере. — Так, как тогда, я уже не напишу. Я был гораздо смелее в ту пору. К тому же, «Идоменей» так нравился папе… Он умолк, понурившись, и у Сальери сжалось сердце. — Да Понте пишет для меня сейчас комическое либретто, и я охотно уступлю его тебе, мой ангел, — сказал он с преувеличенной живостью в голосе. — Ты смог бы заняться им, когда вернешься из Флоренции. — Я не слишком готов написать сейчас оперу, — Вольфганг все еще не поднимал головы. — Но с «Идоменеем» другое: я лишь отредактирую его, убрав некоторые дежурные фрагменты, которых требовала от меня традиция… И, может быть, добавлю арий и хоров. Я мог бы… заострить внутренний конфликт Идоменея, показать, как он разрывается между чувствами правителя и отца… — Он государственный человек, вождь, — возразил Сальери мягко. — И его отцовские чувства всегда будут для него на втором месте. Вольфганг после этих слов страдальчески нахмурился и несколько раз кивнул, как будто сам себе, но ничего не сказал вслух. Сальери почувствовал, что они подошли к какой-то опасной грани, и сел рядом с ним на танкетку. — Этот дуэт с сыном очень красивый, — сказал он примирительно, глядя в партитуру. — Хочешь, споем его сейчас? Вольфганг искоса взглянул на него, но уголок его губ приподнялся. — Изволь. Какую партию предпочитаешь? Тенора или контр-тенора? — спросил он с чуть заметной незлой насмешкой. — Реши сам. Мне все равно придется сделать транспорт — или петь фальцетом. — Тогда пой отца, — сказал Вольфганг, поворачиваясь к нему лицом — глаза у него странно взволнованно блестели. — Может, у меня и нет умопомрачительных верхов даль Прато, но партию сына я помню хорошо. И он без предупреждения вступил, пропуская речитатив, так что Сальери оставалось только подхватить ускользающую мелодию аккомпанемента. Музыка эта искренне нравилась Сальери — с нее он начал свое знакомство с Вольфгангом как композитором, поэтому и в свое пение постарался вложить как можно больше мастерства. Вольфганг не был певцом и не преподавал вокал, а партия Идаманта, написаная для контр-тенора, была действительно сложной, и Вольфганг пропевал ее технически, почти механически, — и лишь в тех моментах, когда вступал Сальери, аккомпанемент становился плотнее и звучнее. Опера, должно быть, и впрямь повергала Вольфганга в смятение — впервые на памяти Сальери он неотрывно смотрел в ноты и даже на мгновение запнулся на реплике «Ah figlio!». Но относительно своих возможностей он все же слукавил: верха давались ему без заметного труда. Когда они закончили номер, Сальери привлек его к себе, целуя в лоб. — В либретто нет поцелуев. Здесь сказано: «Быстро уходит», — заявил Вольфганг, указывая в партитуру. — Я бы подписал: «уходит в печали». И я не Идоменей, — легко возразил Сальери. — Я всего лишь венский музыкант и могу позволить себе хотя бы здесь не таить свои чувства к партнеру. На щеках Вольфганга вспыхнул легкий румянец. Он отвел взгляд и прислонился к плечу Сальери, продолжая наигрывать какие-то вариации. — У тебя такой красивый голос, Антонио, — сказал он неожиданно. — Я так рад был услышать тебя… в этой партии. — Благодарю за этот опыт, — ответил Сальери, любуясь движениями его рук над клавишами. — Когда-то господин Гассман прочил меня в певцы. Но у меня была слишком плохая память. Я и трех нот не мог запомнить без бумаги. Поэтому он в итоге отступился. Вольфганг внезапно снял руки, даже не завершив вариацию, и опустил их на колени, сжимая кулаки. — Ты никогда не сожалеешь, Антонио?.. — начал он глухо, по-прежнему не глядя на Сальери. — О том, что могло бы быть и не случилось? О Гассмане… Или о маэстро Глюке… — Нет, — сказал Сальери искренне. — Все мои чувства к ним были невозможны, потому что наполовину состояли из моих фантазий, и наполовину — из моего незнания собственной души. Я исцелился от всякой грусти, когда встретил тебя. Теперь я знаю себя. А ты сам? Ты сожалеешь о чем-то, Вольфганг? Моцарт неопределенно качнул головой. — Возможно, — обронил он, хмурясь, и рука его привычно скользнула под ворот рубашки, к амулетам. * Отъезд Вольфганга во Флоренцию, хотя и был организован загодя, стал для Сальери неожиданностью, поскольку он сам не знал до этого дня, что совершенно не готов отпустить его. На его памяти Вольфганг впервые уезжал из города так надолго. Правда, уже была Прага, но в прошлый раз они были там вместе, а теперь Сальери не мог ехать с ним: его собственная опера вот-вот должна была выйти на сцене Бургтеатра. К тому же, Розенберг уже несколько раз намекал ему, что все хлопоты по вопросам, связанным с певцами и музыкантами, лежат целиком и полностью в ведении придворного капельмейстера. Поэтому Моцарт уехал один. Вена без Вольфганга утомляла Сальери. Она и впрямь казалась ему теперь пустой и насквозь фальшивой, — как декорация к скверной постановке. Иногда он забывался в своих трудах, увлекаясь чем-нибудь, но стоило случиться чему-то необычному, как он по привычке думал, что следует рассказать об этом Вольфгангу, а за этим приходила следующая мысль, с грохотом наталкиваясь на предыдущую, — Вольфганг уехал, он в Италии, и пробудет там еще целый месяц… Дни тянулись мучительно и бесцветно. Писать в Италию не имело смысла — пока Вольфганг получит его послание, всё, что там сказано, уже станет неважным, а важно будет что-то еще — да и что могло быть важнее его возвращения домой? Сальери не мог даже спокойно находиться на «чердаке», где все дышало присутствием Вольфганга, где над каминной полкой висел его портрет и всюду были небрежно разбросаны нотные листы, исписанные его аккуратным убористым почерком. Он вновь стал нелюдимым, и даже в работе над собственной постановкой не находил отдушины. — Вам его не хватает? — спросил Розенберг, когда Сальери в очередной раз глубоко задумался над репертуаром и уронил на лист большую кляксу. — Да, каждый день, — тихо сказал Сальери и вдруг опомнился. Розенберг смотрел на него усталым, но ласковым взглядом. — Мне тоже, — сказал он. — Дорогой Антонио! Я разделяю вашу боль. Он много лет был мне другом… Розенберг говорил не о Моцарте. Он думал, Сальери все еще печалится о смерти Глюка. Но эта боль уже почти совсем угасла: Глюк умер, но музыка его осталась. И он сам остался — в сердце Сальери, и каждый день говорил с ним, просто уже не словами. Музыка была чистой мыслью, чистой эмоцией, без лжи, без взаимных обвинений и претензий. Но разве Розенберг способен был это понять? Сальери сделал вид, что пытается спасти от кляксы безнадежно залитый список. — Простите, Франц, — сказал он. — Я, кажется, испортил… — Ерунда, я перепишу, — ответил Розенберг смиренно, забирая листок. Он, видно, намеревался вести задушевную беседу, но Сальери не хотел поднимать тему похорон маэстро Глюка, потому что Розенберг тоже был там и видел их с Вольфгангом вместе. Видел, как Вольфганг держал Сальери, буквально не дав потерять лицо. Одного этого вполне хватило бы, чтобы дать Розенбергу оружие вредить Моцарту еще несколько лет. Впрочем, не менее ревнивым взглядом директор театра наградил Сальери пару дней спустя после похорон Глюка, когда встретил на улице в компании Франческо. Сальери не стал тогда знакомить его с братом, а Розенберг потом еще некоторое время смотрел на него волком, словно обманутая любовница. В ту пору Сальери умолял Вольфганга не давать директору ни малейшего повода для сведения счётов, и сам особенно уверенно ожидал от Розенберга какой-нибудь подлости в свой собственный адрес. Впрочем, благодаря необъяснимому своему влиянию, он все-таки смягчил Розенберга, тот скоро оттаял и говорил с ним уже как прежде. Его маленькие пронзительные черные глаза всегда маслянисто блестели, встречаясь с глазами Сальери. Это произошло и сейчас — забирая листок, Розенберг устремил на Сальери долгий взгляд, но сдался первым. — Кристоф прожил славную жизнь, — сказал он, чуть гнусавя, и заскрипел пером. — И, что наиболее ценно, он оставил достойного наследника, в чьи руки передал музыкальную Вену. Ваши руки… многоуважаемый… горячо любимый… соотечественник… господин Сальери… созданы для того… — Да, да, — согласился Сальери, хватаясь за этот формальный повод, и поднялся с места. — Я понимаю, о чём вы толкуете, Франц. Пойду-ка, подкручу колки нашей капелле. Я заметил, что они в последнее время совершенно обленились. И он сбежал, ощущая, что не в силах объясняться еще и с Розенбергом. Для того, чтобы ему каждый божий день портили настроение, вполне хватало Терезии. С тех пор, как Сальери стал отдаляться от семьи, Терезия постоянно выговаривала ему: чем посещать любовницу на стороне, расходуясь на наёмное жильё (здесь Сальери каждый раз холодел от её проницательности), проще уж привести её прямиком к ним в дом. Она и так незримо присутствует здесь уже несколько лет - проглядывает в его особенной рассеянной задумчивости, звучит в его музыке, прячется в улыбке без адресата, иногда касающейся его губ. Он никогда не улыбался так ей, Терезии, своей законной супруге, за все годы их брака, говорила она. Лицо ее при этом становилось злым, краснело пятнами. Она совсем не боялась мужа, в отличие от иных немецких жён, славившихся своей покладистостью. Сальери никогда не поддерживал с ней эту тему. Он не хотел, чтобы в их разлад были посвящены дети или слуги — но Терезия, которую он за столько лет не отослал от себя, совершенно осмелела и решалась заводить подобные разговоры даже при них. Может быть, тогда-то и следовало сказать ей всю правду. Но его душой всё ещё владели некоторые страхи, крепко въевшиеся, родом из самого детства. И он всё ещё носил их в своей груди, хотя в последнее время их голос значительно утих, заглушенный стуком влюбленного сердца. * Когда Вольфганг легко согласился, что Антонио будет один платить за «чердак», Сальери не понял, чем в дальнейшем обернется для них двоих его маленькая победа. А она подточила силы Моцарта, и с этого момента «чердак» перестал быть ему отдушиной и стал напоминанием о собственной несостоятельности. Поездка во Флоренцию лишь укрепила его в этой убежденности — Сальери был удивлен тем, что первыми словами Вольфганга после возвращения были: «Там всё по-другому. Когда я возвращаюсь в Вену, мне душно!» Сальери, однако, не придал этому разговору особого значения, и лишь спустя некоторое время стал замечать, что Вольфганг всё неохотнее бывает на «чердаке», никогда не приезжает первым, почти перестал музицировать там и торопится одеться и уйти сразу после свидания. В один из таких дней Моцарт явился мрачнее тучи, сел к клавиру и взял один за другим два аккорда. Неразрешенная гармония повисла в воздухе, а Вольфганг взглянул на удивленного Сальери из-за клавира и объяснил: — Так, на мой слух, звучит сейчас наша с тобой жизнь, Антонио. — Серьезное заявление, — заметил Сальери, решив, что тот шутит. — Минорный диссонанс? Почему? — Потому что мы оба несчастливы. — Мы уже привыкли, — пожал плечами Сальери. — Ты правда так думаешь? Что к этому можно привыкнуть? Он был очень бледен, и Сальери теперь не на шутку встревожился. — Что случилось, Вольфганг? — спросил он. — Что у тебя произошло? Вольфганг опустил голову. — Констанция снова родила мертвую девочку, — сказал он бесцветно. — Вена всеми силами выталкивает меня отсюда. Должен признать, меня держит здесь лишь одно: ты. Теперь я хочу освободиться от всего этого. Меня приглашали в Париж, в Лондон, в Прагу… Может, пришло время поискать новый дом? — Вольфганг… Ну что ты такое говоришь… — привычно начал Сальери и натолкнулся на его взгляд как на стену. Он никогда прежде не видел Вольфганга таким. Некстати пришло на ум, что с такими глазами Вольфганг, должно быть, навсегда порывал с Зальцбургом. Впервые он испытал мимолетное сочувствие к его отцу, теперь уже покойному Моцарту-старшему. — Через три дня я уеду по приглашению, пока один, без Констанции, — она еще больна… но, может быть, с перспективой устроиться навсегда, — продолжал Вольфганг. — Я вижу, ты готовишься возражать мне, но я прошу тебя подумать над моими словами: я задыхаюсь от этой лжи, Антонио. Она… вредит моей музыке. Дар речи изменил Сальери. Ему показалось, что полы в комнате кренятся и заваливаются набок. Он вцепился в спинку кресла и мог лишь смотреть, как Вольфганг поднялся и шагнул к выходу. Как замер на пороге и, бросив взгляд через плечо, произнес несколько слов, осмыслить которые Сальери смог уже после того, как за ним закрылась дверь: «Мне жаль. Но я и правда устал, Антонио. Я устал… бороться. Может быть, так будет лучше для всех». Что ж, стоило признать, — в этом действительно была доля правды. Во всяком случае, Вольфганг не рисовался перед ним и не лгал ему — Сальери бы сразу услышал фальшь. «Да, лучше для всех…» — мысленно повторил Сальери, но его внезапно охватила злость вперемешку с отчаянием. Моцарт беспокоился о своей музыке, что ж, она была для него всего дороже и важнее, она определяла его жизненный путь и образ мыслей, — а что было важным для него, Сальери? Он заглянул в себя и не нашел ответа. Ему вдруг стало невыносимо наедине с собой, стал невыносим «чердак» с его звенящей пустотой. Он не глядя сгрёб со стола свои бумаги и вышел за порог, даже не заперев дверь, — он думал тогда, что больше сюда уже не вернется. Путь домой не сохранился в его памяти. Он словно впал в забытье и очнулся от него только в своем кабинете. В руках у него были ноты — наброски «Пальмиры», оперы, которую он за несколько дней перед тем взялся сочинять на «чердаке». Перебирая эти бумаги, он вдруг увидел среди них листы, исписанные аккуратным убористым почерком Вольфганга — начало «Концерта для клавира с оркестром». Как могло это сочинение попасть в его ноты, он и сам не знал. Но достаточно было бросить всего один взгляд на первый лист — на эти светлые вариации, доверенные скрипкам, чьи голоса так мягко обращали его лицом к его любви, как мусульманина обращает лицом к себе его невидимая Мекка, — и его согнуло в приступе удушья. В действительности Сальери всегда втайне боялся того, что происходило сейчас, — с первого дня именно страх возможного разрыва держал его в вечном внутреннем напряжении, но только теперь он увидел эту часть своей души со всей ясностью — там все еще были руины и выжженная пустыня. Поверх нее уже успели зацвести сады, но почва эта все еще была скудной. Именно страх толкал Сальери то и дело проверять свою власть над Вольфгангом. Именно эта власть, должно быть, и наполняла его. И сегодня она окончилась. Приступ удушья был таким сильным, что он лёг прямо на пол, полагая, что ему конец. Пока одна часть его отчаянно хватала ртом воздух, другая с холодным равнодушием констатировала: «Ты сам позволил это. Сам отпустил его. Теперь твое сердце не может биться». Он и вправду ощутил, как сердце внутри него застывает, превращается в холодный камень. Этот холод сдавливал его все сильнее — и, когда боль стала невыносимой, Сальери потерял сознание. * Он очнулся на кушетке у себя в кабинете. Возвращение к жизни было трудным и мучительным. Горло сжималось от спазмов, огонек свечи резал глаза, в голове стояла звенящая пустота. Судя по свету за окном, — густым сумеркам — был вечер или раннее утро. Он обнаружил, что лежит в одной сорочке, неприятно липнущей к телу, обнаружил щетину на щеках и понял, что был в горячке некоторое время. Это заставило его подняться с постели. Ощущая слабость в ногах, он дошел до окна и навалился на подоконник. В воздухе пахло дождем — над Веной клубились тучи. Его в очередной раз поразило, насколько скверными были декорации города, которому он отдал столько лет жизни. Он больше не хотел той жизни, какая была у него раньше. Он не хотел жить здесь без Вольфганга. Он вообще не хотел и не мог жить без Вольфганга. В тот миг, когда он признал эти обстоятельства, он испытал внезапное облегчение. Что-то, что не давало ему как следует вздохнуть, ушло. Он втянул носом воздух, который теперь показался ему сладким, и принял решение, что отыщет Вольфганга, где бы тот ни был, и будет умолять его остаться в Вене, или уедет с ним куда угодно, или примет смерть в одиночестве — последнее он обдумывал не вполне всерьез, немного рисуясь перед собой, потому что сейчас, после пробуждения, не верил, что они двое могут в действительности расстаться друг с другом. Вернувшись в постель, Сальери взял со стола колокольчик и позвонил. — Принеси все письма, которые приходили, пока я спал, — хрипло потребовал он у слуги, который с изумлением замер на пороге и уставился на своего хозяина как на привидение. Похоже, забытье его длилось несколько дней — писем пришла целая охапка. Отослав слугу, Сальери принялся перебирать их. Он просматривал конверт за конвертом, записку за запиской, кусая губы от досады — здесь были счета из лавок, послания от учеников, но ни один конверт не был подписан знакомым именем Адама Роматца. За этим занятием его застала Терезия. — Тонио! — воскликнула она так, будто уже похоронила его. Лицо ее осветилось — и тотчас померкло, когда она увидела, чем он занят. — Волнение может погубить тебя! Поэтому я благодарю бога, что ты не найдёшь здесь её писем. Ей нет до тебя никакого дела, — произнесла она с нажимом. — Кому? — Сальери вскинул голову и снова вернулся к своим конвертам. Их осталось всего несколько и, бегло просмотрев их все, он с досадой швырнул корреспонденцию на пол и тихонько застонал. Терезия приободрилась. — Ей нужны от тебя только деньги, — сказала она, приближаясь к нему точно к зачумленному. — Ты был как мертвый — и что же, разве она приехала? Или хотя бы справилась о тебе? Где же она? Отчего не сидит возле твоей постели, отчего не меняет тебе компресс? Не возвращает тебя к жизни, не растирает тебе руки, не вливает подогретое вино в твои бесчувственные губы? И это с ней ты хотел провести свою жизнь? Сальери мучительно соображал. Болтовня Терезии отвлекала его, и он сжал виски, чтобы поймать то важное, что по-прежнему вертелось у него в голове с тех пор, как Вольфганг ушел… Вольфганг сказал ему тогда на прощание: «Мне жаль». И Вольфганг сказал: «Может быть, так будет лучше для всех». Значит, он тоже сомневался в целесообразности этого разрыва. Конечно, сомневался. Он ведь давал Сальери шанс возразить. Если бы не этот внезапный недуг, Сальери тем же вечером нашел бы для него самые убедительные слова, показал самые неоспоримые свидетельства своей любви… Было и еще кое-что. Сальери как будто слышал сердце Вольфганга, бьющееся сейчас так же тревожно и глухо, как его собственное. Вольфганг тоже страдал! Его отъезд из Вены никому не приносил облегчения, напротив, он разрушал всю их жизнь, стало быть, он был ужасной глупостью — и роковой ошибкой для них обоих. Не слушая Терезию, Сальери вновь взял колокольчик. — Принеси мне всё для умывания, — приказал он появившемуся слуге. — И приготовь мой парадный костюм. — Что ты собираешься делать, Тонио? — Терезия стала мертвенно бледна. — Ты… поедешь к ней? Теперь? Побойся бога… — она всплеснула руками. — Ты был так болен… Сальери не ответил, он размышлял, что ему делать — заявиться ли прямиком в дом к Моцарту, где Констанция оправлялась от неудачных родов, — или обратиться к помощи ван Свитена. И та, и другой были ему глубоко неприятны, но по отношению к Констанции его появление выглядело бы еще и жестокостью. Ван Свитен, конечно, тоже мог отказать в помощи, но Сальери умел, когда нужно, быть настойчивым. Всё это он обдумывал, приводя себя в порядок под причитания Терезии, которая умоляла не покрывать позором её и детей. Наконец он выставил ее из кабинета и, одевшись, вышел на улицу. Плач и крики Терезии еще звучали у него в ушах, но их, и городской шум, и самое его существо уже начинала вновь затягивать та ужасная, всепоглощающая темнота, которая поднялась в нем в момент расставания с Вольфгангом. Рядом с ней даже унижение перед ван Свитеном казалось сущей ерундой. * Дом ван Свитена, который был, вероятно, известен каждому извозчику в Вене, — во всяком случае, первая же остановленная на улице карета без долгих уговоров в момент домчала Сальери на место, — не шел ни в какое сравнение с жилищами прочих Братьев, даже с тем роскошным особняком Эстергази, под окнами которого Сальери однажды коротал вечер, чтобы услышать «Масонскую кантату». Эта огромная постройка занимала весь квартал, а позади дома за высокой стеной с затейливой решеткой раскинулся сад, которой по своей пышности мог бы соперничать с императорским. Когда Сальери поднимался по каменным ступеням, на лицо ему упали первые капли дождя. Ван Свитена он застал почти на выходе. Тот собирался, вероятно, на встречу Братства, — заседания Ложи проходили обыкновенно по вечерам. В полумраке Сальери разглядел широкую лестницу на второй этаж, лепнину и полотна эпохи барокко по стенам и потолку, во многом повторявшие убранство кабинета самого императора. Затем взгляд его соскользнул на пресловутый орден на груди главного масона Вены, — глаз, вписанный в треугольник, — размером в две широкие ладони, на массивной золотой цепи. Ван Свитен тотчас прикрыл свой знак полами лёгкого летнего плаща. — Чем обязан, господин капельмейстер? — спросил он прохладно, но с долей любопытства, вперив в Сальери немигающие глаза. — Я искал Моцарта, — сказал Сальери с легкой одышливостью. — Помогите мне увидеться и поговорить с ним. — Моцарта нет в Вене. Он уехал еще нынче утром, — отозвался ван Свитен, с любопытством его разглядывая. — Полагаю, он задолжал вам? Какую сумму? Я возвращу этот долг, а с ним мы рассчитаемся после. Сальери не смог удержать ненависть во взгляде, и ван Свитен поднял брови. — А, так дело не в деньгах? Что-то личное? — спросил он, намеренно растягивая слова. — Что ж, он сообщил всем, кому счел нужным, о своем отъезде. — Я был болен, — процедил Сальери, сам удивляясь, как ему хватает выдержки все еще не вцепиться ван Свитену в горло и не вырвать признание силой. Тот усмехнулся. — Он не оставил мне адреса. Но дал понять, что поедет по старой дороге. Вы, должно быть, еще застанете его в гостинице «У ручья». Если, конечно, отправитесь прямо сейчас, — добавил он, оглядывая платье Сальери, не предназначенное ни для путешествий, ни даже для городской прогулки в непогоду. — Благодарю, — бросил Сальери, игнорируя неприкрытую насмешку. Не размениваясь на дальнейшие церемонии, он сбежал с крыльца. Возница, которому он велел дожидаться, скучающе сидел на козлах. Мостовые уже блестели от дождя, и в воздухе стояла сырая взвесь. Вдалеке грохотало — надвигалась гроза. Сальери ощутил эхо недавнего удушья, но страх опоздать был сильнее. — Послушай, любезный, — окрикнул он возницу. — Свежие ли у тебя лошади? Если повезешь меня сейчас во весь опор и не станешь задавать вопросов, я дам тебе двести флоринов. Сумма была гигантская. Возница, услышав ее, что-то растерянно залепетал, но Сальери оборвал его. Забираясь в карету, он коротко бросил: — Гони по старой дороге из Вены, во весь опор. Это дело жизни и смерти. * Никогда до этого дня Сальери не совершал таких безумных поступков. Он отправился в путь в ненастье, без своего дорожного платья, без необходимых ему вещей, посулив такие большие деньги простолюдину, который запросто мог завезти его в лес, ограбить и убить… Или они могли перевернуться на скользкой дороге и угодить в какую-нибудь канаву… Но Сальери не думал об этом. Он только ощущал, что, по мере того, как всё дальше за спиной остаются огни венского пригорода, ему становится легче дышать. Вскоре дождь пошел стеной, карету стало качать из стороны в сторону, будто лодку, попавшую в шторм. «Неужели всё напрасно? — думал Сальери с накатывающим отчаянием. — Неужели Господь подает мне знак? Неужели я оставлен им…». Когда его несколько раз сильно приложило к стенкам, он понял, наконец, что погоня его не удалась. Он высунулся в окно, и дождь тотчас забарабанил ему по макушке. — Поворачивай! — крикнул он. — Иначе мы завязнем в этом лесу! Именно в этот момент ему пришли на ум все те вещи, которые обыкновенно приходят разумным людям до начала путешествия: о необходимых в дороге вещах, о подходящем платье и о том, что не следует обещать вознице заоблачные суммы и отправляться путешествовать в одиночку в ненастье. Впрочем, ангел-хранитель присматривал за Сальери. — Там впереди постоялый двор, мой господин, — крикнул сквозь шум дождя возница. — Остановимся переждать грозу. Через несколько минут Сальери и правда разглядел вдали теплый огонек, а вскоре из темноты выросли очертания небольшой, в два этажа, каменной постройки с высокой треугольной крышей. Сальери знал такие гостиницы — эта относилась к типу самых затрапезных придорожных пристанищ, в которые путника могла загнать лишь лютая непогода или большая нужда. Во всяком случае, у них была хотя бы конюшня, и, пока возница устраивал там своих лошадок, Сальери направился к дверям. За несколько шагов он успел вымокнуть насквозь. Постоялый двор оказался на деле вполне сносным. Через окна просматривался небольшой, но уютный обеденный зал с камином. Постояльцев было немного — такие же, как он, грешники, попавшие в дороге под стрелы господнего гнева с небес. Под потолком светили лампы, накрытые стеклянными колпаками, а из дверей вкусно пахнуло жареными колбасками. Сальери почувствовал, что злость его сменяется смирением. Он шагнул вперед, и в полумраке лишь в последний момент заметил сидящую на ступеньках фигуру. Сначала ему показалось, что это девушка, — так хрупко-надломленно выглядела ее поза. Обхватив себя за плечи и склонив голову, она будто не замечала дождя. Но в следующий миг сердце его забилось лихорадочно: что-то в этой позе как будто показалось ему знакомым — словно он уже видел и эту дождливую ночь, и человека, сжимающегося в отчаянной попытке защититься. — Вольфганг! — позвал он, уже не сомневаясь, что ангел-хранитель на самом деле не оставлял его ни на минуту. Вольфганг — а это и вправду был он — вскинул голову и с изумлением уставился на него. — Антонио? Это ты? — произнес он нетвердо, поднимаясь на ноги. — Откуда… Как ты узнал? — Ты позвал меня, — ответил Сальери первое, что пришло на ум, и, когда эти слова прозвучали, он вдруг сам понял, что это правда. — Ты звал меня так настойчиво, что вернул к жизни и заставил выскочить из дома без шляпы и трости… Я сходил с ума… Едва не убил твоего ван Свитена… Теперь вся Вена будет говорить, что я безумец… — он рассмеялся почти истерически, не зная, чего в нем сейчас больше — облегчения или досады. Вольфганг молча шагнул к нему, уткнулся лбом в плечо, и Сальери сжал его в объятиях, настолько крепких, насколько у него достало сил после всего пережитого. Сердце его бешено колотилось, и только через некоторое время он смог осознать, что Вольфганга трясет от холода. Бог весть, сколько он просидел так на ступеньках. — Пойдем, — сказал Сальери. — Тебе нужно отогреться. Все разговоры — после. Свободных комнат в гостинице не оказалось, и Сальери пришлось вновь доставать свой кошелек. Благодаря этому его возницу определили ночевать на конюшне, а для Сальери хозяин пожертвовал своей кроватью, распорядившись отнести ее в комнату Вольфганга. — Однако будет ли это удобно? — с беспокойством спросил хозяин. — Комната молодого господина очень тесная. — Ничего страшного, мы с ним родные братья и с детства росли вместе, — солгал, не задумываясь, Сальери. — Мы никак друг друга не стесним. Хозяин уставился на его итальянский нос, но смолчал. Комната располагалась на втором этаже, и скошенным потолком чем-то напоминала их «чердак». Сальери повесил их мокрые сюртуки на просушку, закутал Вольфганга в одеяло, поспешно сдернутое с кровати, и усадил его в кресло у камина. Сам он опустился на колени перед ним, смотрел и всё не мог насмотреться. Волосы Вольфганга постепенно закрутились кольцами, он перестал дрожать, и только щеки его были всё ещё влажными, да краска на глазах размазалась. — Ты что, плачешь? — спросил его Сальери. Вольфганг страдальчески свёл брови, во взгляде его не было теперь и капли того отчуждения, которое так напугало Сальери давеча. — Антонио… — произнес он тихо. — Ты действительно… приехал для меня? Сальери молча взял его за руки, и только убедившись, что они уже достаточно теплые, сказал: — Неужели ты думаешь, я отпустил бы тебя… Нет, я не могу… Может, ты прав и ко лжи нельзя привыкнуть… Но для меня жизнь без тебя — хуже чем смерть. Лучше убей меня — только не оставляй. Сказав это, он ощутил усталость — и покой. Его путешествие завершилось. Он знал, что возвратил себе свою власть: Вольфганг склонился к нему, сдаваясь на милость победителя. От продолжительного поцелуя их отвлек стук в дверь — слуги принесли вторую кровать. Из-за размеров комнаты ее еле удалось втиснуть рядом с кроватью Вольфганга. Следом подали поздний ужин и туалетные принадлежности. Они сели ужинать вдвоем, не спускаясь в общий зал. Вольфганг ел вяло, а Сальери после болезни чувствовал голод и необходимость подкрепить силы. — Я был уверен, что всё делаю правильно… Что так будет лучше для моей музыки, что я спасаю ее, уезжая, — говорил Вольфганг. — Но я вдруг перестал ее слышать, совсем. Может, в первый раз в жизни я слышал только тишину. Наверное, так звучит мой ад… Он понурился, но сам протянул руку и нашел пальцы Сальери. — Мне стало страшно… — продолжал он. — Я свернул в первую попавшуюся гостиницу и просто… я просто не знал, что мне делать. Я ощутил такое безволие… Никогда раньше я не чувствовал, что совершаю что-то настолько неправильное… Я просто сходил с ума, час за часом… И звал тебя. — Я здесь, — сказал Сальери просто. — Я заберу тебя домой. Вольфганг склонил голову. — Вена меня ненавидит, — произнес он. — Но держит крепко. Как не держал ни один город прежде. «Ни в одном другом городе не было меня», — подумал Сальери почти буднично. От того, как всё произошло, родство их душ не стало для него меньшим чудом, напротив, оно как будто сильнее укрепилось в своих правах. Но это также значило, что Вольфганг больше не уедет. Больше не оставит его. Никогда. * Пока они ужинали, вода почти остыла, и Вольфганг, умываясь, тихонько ругался и ежился. Сальери с любопытством наблюдал за его туалетом — впервые Вольфганг при нем снял сорочку. И сразу его уязвимость усилилась настолько, насколько вообще может быть уязвимым мужчина тридцати с небольшим лет — его узкая спина с острыми крыльями лопаток была аккуратной и почти женственной, но Сальери почувствовал себя совершенно безвольным перед этой уязвимостью. Вольфганг обернулся и, заметив его взгляд, покраснел. Сальери подошел и положил ладонь ему между лопаток, погладил, наслаждаясь бархатистым откликом кожи на свое прикосновение. — Вольфганг, — сказал он. — Il mio Angelo… Что мне сделать, чтобы твоих прекрасных глаз больше никогда не коснулась печаль? — Ничего, Антонио, — отозвался Вольфганг, слегка подаваясь назад, навстречу его руке. — Печаль полезна для души. Она дает мысли и может быть обращена в музыку. Сальери еще пару минут назад был уверен, что после болезни и трудной дороги уснет как убитый, едва голова его коснется подушки. Но теперь внутри него разгорался жар. Он стащил через голову рубашку, даже не распустив до конца завязки, отбросил ее в кресло и привлек Вольфганга к себе, целуя в шею возле ключицы и выше, за ухом. По тому, как забилось быстрее сердце Вольфганга, стало понятно, что им владеет то же волнение. — Иди в постель, — сказал Сальери, неохотно размыкая объятие. — Я только проверю дверь и зажгу новую свечу. В эту ночь, когда между ними пала последняя преграда, они открыли для себя новые грани близости, стыдной и сладкой. И Сальери теперь убедился окончательно, что у них бьётся в груди одно сердце на двоих. Эту позу — лицом друг к другу — они использовали нечасто, но сегодня оба ощущали ее как единственно правильную. Сальери ни на миг не отводил взгляда от Вольфганга, с первой минуты, когда соприкоснулись их губы, до момента, когда Моцарта начала сотрясать дрожь, когда он выгнулся и обмяк в руках Сальери. Целуя Вольфганга во влажный висок, Сальери зарылся в его растрепанные волосы пальцами и неторопливо перебирал их, будто касался струн любимой скрипки. — Так как твоя музыка? — спросил он через некоторое время. — Вернулась, — откликнулся Вольфганг с ленивой усмешкой. — Хочешь записать ее? — Пожалуй, — он с трудом подавил зевок. — Или, быть может, завтра? — предложил Сальери. — Может, завтра, — покорно согласился Вольфганг и опустил ресницы. Сальери и сам был уже на грани сна. Он подцепил край сбившегося одеяла и потянул его, укрывая обоих. Свеча догорела. Он в темноте нашел губы Вольфганга и поцеловал их, думая, что тот уже спит, — но ощутил лёгкое ответное движение. * Сальери снилась Франция, и Вольфганг тоже был в этом сне, вместе с ним — без парика и совершенно растрепанный, будто только что поднялся с постели. — А ты был на Эйфелевой башне? — спросил он. — Нет, конечно, — Сальери предпринял попытку пригладить его волосы, но успеха не добился. Вольфганг сделал вид, что хмурится: — Шутишь? Сколько ты уже в Париже? — Мы вообще не особо-то ею восторгаемся. Она больше приманка для туристов… — Полезем, прошу тебя! — Ладно. Далась тебе эта башня… Что ты там хочешь увидеть? Вольфганг пожал плечами: — Я просто… люблю, когда дует ветер. Это прозвучало так внятно, что Сальери проснулся. Моцарт за ночь перекатился на его кровать и теперь тихонько сопел у его плеча. Волосы у него были точно как из сна — взлохмаченные и жесткие, и Сальери провел по ним рукой, пытаясь удержать свой сон, но тот уже истончался под натиском наступающего дня. — О какой башне ты говорил, Вольфганг? — спросил он тихонько. Тот пошевелился, ресницы его дрогнули. — Что? — выдохнул он сонно и переместил голову с подушки Сальери к нему на плечо. — Я ничего не говорил… Я спал. «Может, я тоже?» — подумал Сальери, прижимаясь губами к его макушке. Сон быстро стерся без следа — у Сальери и правда была никудышняя память, недаром даже маэстро Гассман признавал, что вокалиста из Антонио не получится. * Наутро выглянуло солнце, однако дождь за ночь успел сделать свое дело: ручей, протекавший неподалеку от гостиницы, вышел из берегов и размыл дорогу. Они с Вольфгангом оказались заперты на несколько дней. И это была редкая удача, позволившая им совершенно примириться друг с другом. Несмотря на то, что гостиница была небогата и контингент здесь останавливался соответствующий — постоянно раздавались крики, брань и даже случилось несколько драк между постояльцами, — никто не беспокоил их с Вольфгангом в их небольшой келье. Вольфганг, разумеется, томился без клавира и в конце концов достал бумагу и стал записывать — почти сразу набело — то, что ему слышалось накануне. Наконец хозяин постоялого двора сообщил, что дорога просохла и что привезли газеты и вино. Это означало обострение политических разговоров и пьяных драк. Как раз одна такая случилась, когда они уже садились в карету, чтобы возвратиться в Вену: из зала раздался шум и крики. Вольфганг с его неуёмным любопытством даже соскочил с подножки. — Я хочу посмотреть, — заявил он, и Сальери, ругая трактир почем свет, последовал за ним. — Что случилось, любезный? — спросил он, поймав хозяина за лацкан куртки. Круглое лицо трактирщика покраснело, редкие рыжие усы встопорщились. Похоже, ему стоило некоторых усилий понять обращенный к нему вопрос. — Новости из Франции, мой господин! — воскликнул он наконец. — Нынче ночью тамошний народ штурмом взял Бастилию. — Какая жалость, — сказал Сальери, когда они уже катили по ухабистой дороге в сторону Вены. И в ответ на вопросительный взгляд Вольфганга пояснил: — Жалость, что эти новости застали нас не дома. Хотел бы я сейчас видеть лицо Розенберга! Держу пари, он обвинит во всём сочинения господина Бомарше. Здесь Сальери, спохватившись, прикусил язык — ведь следующим умозаключением должно было стать то, что «Фигаро» еще долго не вернется в репертуар Бургтеатра. Он не хотел расстраивать Вольфганга, но тот, похоже, и думать забыл обо всём. — Как стремительно меняется мир, Антонио! — сказал он воодушевленно. — Мы переживаем свои личные маленькие трагедии, а тем временем, наступает девятнадцатый век! Сальери хотел было возразить ему, что он не считает личные трагедии такими уж маленькими, поскольку они дорого обошлись им обоим, а до девятнадцатого века и вовсе ещё надо дожить, но посмотрел в сияющее лицо Моцарта — и ничего не сказал.