Соната для двух клавиров

Тот день начался обычно, как многие дни до этого: утром Сальери занимался с учениками, вечером поехал во дворец на скучный приём по приглашению Розенберга. Отчаянно зевая и страдая, он поглядывал на часы, чтобы уйти не слишком рано и не задержаться дольше необходимого, — он как раз прятал их в карман, когда к нему подошел ван Свитен и бесцеремонно взял его под руку. Сальери едва сдержался, чтобы не оттолкнуть его — как бы ни высок был статус барона в прежней и новой Вене, это не давало ему права вести себя панибратски. От барона это, должно быть, не укрылось, но он лишь слегка наклонил голову в пышном напудренном парике и спросил вполголоса: — Как давно вы видели Моцарта, господин Сальери? — Я… — начал Сальери. — Я давно его не видел. А в чем дело? — спросил он, встревоженный этими расспросами. Ван Свитен все еще не отпускал его, раздражающе-крепко сжимая рукав. — Так вы не знаете? — продолжал барон. — Не знаю чего? — Он болен, и положение его серьезно. Нынче ночью его супруга даже посылала за священником. — За священником? — механически повторил Сальери, пытаясь не слишком нарочито высвободить свой камзол. — Поезжайте к нему, — сказал ван Свитен со снисходительной жалостью и дал ему, наконец, свободу. — Поезжайте сегодня. Сальери был взбешен этой выходкой. Он был уверен, что эта инициатива исходила не от Вольфганга. Тот и впрямь писал ему на днях, что нездоров, так что они даже перенесли встречу, посвященную обсуждению рождественского бала во дворце, но Вольфганг бы дал ему знать, если бы с ним случилось нечто действительно серьезное. Какие теперь церемонии могли быть между ними? Они провели прекрасное лето вместе, пока не вернулась Констанция, после чего Сальери вынужден был возвратиться домой, к Терезии, к постылым видам из окон, — и терпеливо ждать от Вольфганга исполнения его решения, которое значительно осложняли занятость, нездоровье и долги. От этого нетерпеливого ожидания Сальери пребывал теперь все время в возбужденно-нервном состоянии. Столкновение с ван Свитеном легко вывело его из себя. После этого разговора Сальери выпил шампанского, проговорил около часа с Розенбергом — он не мог после вспомнить ни слова из этой беседы, — и, уходя из зала, убедился, что ван Свитена там нет. Барон, видимо, так спешил доказать свое положение друга Моцарта, что сбежал еще до того, как подали чай с пирожными. Все еще раздраженный и исполненный мрачных подозрений, Сальери поехал на Рауэнштайнгассе. В окнах кабинета Вольфганга, выходивших на улицу, было темно, словно хозяина не было дома, и Сальери едва не приказал кучеру следовать дальше без остановки, как вдруг из дверей дома появился ван Свитен. Этого Сальери стерпеть не мог и спрыгнул с подножки кареты. Ван Свитен, заметив его, приподнял шляпу, так, словно они не говорили всего час назад во дворце. — До утра едва ли доживет, — сказал он, хотя Сальери ни о чем его не спрашивал. — В последние несколько дней он почти ничего не ел — и никому не давал к себе прикасаться. Сальери молча поднялся на второй этаж. Дверь была не заперта, но в коридоре и в первой проходной комнате царила темнота и тишина. Он прошел уже знакомой ему дорогой вглубь квартиры и заглянул в кабинет. Воздух здесь был спертым, в нем едва заметно витал характерный запах крови. Чадила свеча. Вольфганг лежал в постели — от двери Сальери видна была его макушка на фоне сбившихся подушек. «Это не всерьез», — подумал почему-то Сальери. Позже он много раз обращался к этому моменту в своей памяти, вновь и вновь обнаруживая себя на пороге кабинета Вольфганга с наивной мыслью «Это не всерьез». Тем временем, Вольфганг, должно быть, услышал чужое присутствие и подал голос. — Да Понте, это вы? — позвал он слабо. У Сальери сердце едва не разорвалось от жалости, так потерянно звучали эти слова. — Нет, мой ангел, — ответил он. — Это я, это Антонио. — Антонио… Как хорошо, что ты пришел. Тут нечем дышать… Открой окно… я люблю… когда дует ветер. Сальери показалось, что он уже слышал это, но не смог вспомнить, когда и при каких обстоятельствах. Он послушно приоткрыл раму, совсем немного, впуская с улицы стужу, и подошел к постели. Вольфганг выглядел очень болезненным — таким, каким Сальери отпустил его когда-то в Прагу. Щеки его ввалились и горели нездоровым румянцем, лихорадочный взгляд блуждал по комнате, ни на чем подолгу не задерживаясь. — Никто… не хотел… оказать мне этой услуги… — пробормотал Вольфганг с обидой. — Давеча у меня был барон… — Да, я вот только встретил его на лестнице, — подтвердил Сальери. — На лестнице? Правда? — откликнулся Вольфганг. — Мне показалось, прошло уже несколько часов с тех пор. Он пошевелился, пытаясь приподняться, и застонал. — Что с тобой? — встревоженно спросил Сальери, наклоняясь к нему. — Больно… — прошептал Вольфганг. — Что у тебя болит, мое сердце? — Я как будто сплю на розах… — Постой, я помогу тебе. Сальери осторожно поддержал его под спину и сам сел так, чтобы устроить голову Вольфганга у себя на коленях. — Так тебе удобнее? — спросил он, опустив руку ему на лоб. У Вольфганга был сильный жар. Но тот как будто почувствовал себя спокойнее и тихонько ответил утвердительно. — Почему ты не послал за мной раньше? — спросил Сальери. — Я приехал бы к тебе без промедления. — Мне не давали бумаги, — откликнулся Вольфганг. — Я едва выпросил это. Сальери лишь теперь обратил внимание на грифельную дощечку, лежащую на покрывале. Когда оба они устроились, Вольфганг нашарил ее впотьмах и принялся делать какие-то пометки мелом. — Что ты пишешь, мой милый? — спросил его Сальери. — Грифельную симфонию? — Мессу, — коротко ответил Вольфганг. — Что за нужда? Разве тебе можно сейчас работать? — Я думаю, что умру нынче ночью. Я не успел закончить реквием, — откликнулся Вольфганг смиренно, почти равнодушно. — Знаешь, я долго размышлял над этим, Антонио… и понял… Этот реквием — не для моего отца. Он для меня. — Не говори глупостей, Вольфганг, — рассердился Сальери, но в этот миг взгляд его упал на дощечку — и у него перехватило дыхание. Он как наяву услышал эту музыку: тяжелые низкие аккорды органной партии и высокий, точно ангельский, голос сопрано, взлетающий всё выше, туда, в бесконечную черную бездну… И он зажмурил глаза, не в силах сдержать внезапно подступивших слёз. Вольфганг, по счастью, не заметил этого. Некоторое время только потрескивала свеча, да шелестел мел о поверхность доски. — Антонио, — сказал Вольфганг внезапно. — Я так рад, что ты здесь. Скажи Зюсмайеру… напомни ему, чтоб сдержал обещание. — Какое обещание, мой ангел? — Он сам знает. И еще скажи да Понте, что он волен распоряжаться своими либретто как пожелает… Я… освобождаю его ото всех обязательств передо мною… Он договорил это уже совсем невнятно и как будто на некоторое время погрузился в забытье. Дыхание его стало ровнее, забытая дощечка выскользнула из пальцев. Сальери аккуратно, чтобы не потревожить его сон, забрал ее и положил на стол. Вольфганг очнулся, вздрогнул, беспомощным жестом провел рукой по одеялу — но даже не вспомнил, чем был занят всего несколько минут назад. — Как темно… — прошептал он, поймав взгляд Сальери. — Разве уже ночь? Тогда нам пора прощаться, Антонио. — Ну что ты, я посижу здесь, с тобой, — возразил Сальери, вновь накрывая ладонью его пылающий лоб. — Нет, пора. — Хорошо. Еще пару минут, пока ты не заснешь. Я вернусь утром, когда тебе станет лучше. Увидимся? — Увидимся, — отозвался Вольфганг хрипло и закрыл глаза. Он зашелся в приступе кашля — и затих. Сальери гладил его по волосам и бездумно смотрел в окно, за которым глубокое декабрьское небо было усыпано звездами. Сам не зная, откуда это взялось, он стал негромко напевать колыбельную, которую Вольфганг пел своим детям: — Спи, мой царевич, усни… Тревожно моргнула свеча. Сальери умолк и прислушался — стояла тишина, такая глухая, как будто снаружи подступало что-то большое и ужасное. Сальери склонился к Вольфгангу, проверяя, как он устроился, — и вдруг увидел у него на губах кровь. Она была еще свежей, но уже начала подсыхать корочкой. Сальери неверяще вгляделся в его черты: лицо было покойно, как у спящего, на щеках до сих пор еще не отгорел лихорадочный румянец, — но он уже не дышал. — Вольфганг, — позвал Сальери, склоняясь ниже, словно так проще было дозваться его. — Вольфганг! Ты ведь не всерьез? Ты же не можешь… Ты не можешь оставить меня так… Ты не можешь! Он сильнее сжал объятия, встряхнул его, и вдруг кровь поползла из угла рта Вольфганга тонкой тёмной струйкой по щеке, исчезая в давно развившихся локонах. — Вольфганг, — повторил Сальери, прижимая его голову к своей груди и баюкая его, словно тот был ребенком (но чем он в действительности был теперь?). — Прошу, ангел мой, мое сердечко, сокровище моё, моя белая лилия… скажи мне, что это всё неправда… Что это неправда. Что ты здесь. В этот миг он как будто исчез, провалился в темноту и перестал осознавать себя. Может быть, он кричал, ругался или плакал. Может быть, в какой-то момент он перешел на итальянский… А может быть, за эти минуты падения в темноту он так и не произнес не звука. Во всяком случае, он нашел себя на прежнем месте, когда опомнился. Свеча почти догорела. Он сидел на постели Вольфганга, сжимая его тело в объятиях, и слёзы всё лились и падали на неподвижное лицо… «Твои близкие — те, кто будет с тобой в твой смертный час…», — вспомнилось ему. Твои близкие… Черт бы побрал такую близость, все черти — и сам дьявол! Увязнув в тишине, будто просочившейся вместе с холодом сквозь приоткрытую раму, он вдруг осознал, что Вольфганга здесь больше нет. Что душа, покинувшая тело, ни на миг не задержалась в комнате — и уже отправилась странствовать. Он сам не знал, откуда взялись эти мысли, просто почувствовал это со всей беспощадной ясностью. Поэтому он достал платок, стирая с мраморно-бледной щеки некрасивый, неправильный кровавый след, — поцеловал холодный лоб и поднялся на ноги. Некоторое время он еще смотрел в безучастно-строгое и как будто незнакомое лицо Вольфганга, и вдруг на него накатил беспросветный ужас. Он отступил назад, налетел на стул и опрокинул его. И только теперь ощутил в комнате чужое присутствие. Он обернулся и увидел Констанцию Вебер. Он не мог бы сказать точно, сколько времени она уже здесь. Подурневшая от бессонных ночей, с растрёпанными волосами, в мятом переднике, — это она должна была запечатлеть последний поцелуй на лбу своего мужа, она… и Сальери лишил ее этого законного права. Она не издавала ни звука. В дверях на миг показалась ее сестра, такая же бледная дурнушка. Она приоткрыла рот от удивления при виде чужака — едва ли она помнила его по старым временам, для нее он был просто незнакомый господин, одетый в черное. Кажется, она намеревалась что-то произнести, у нее даже шевелились губы, но ей не хватало сил одолеть глухую тишину. Внезапно на детской половине заплакал ребёнок — полугодовалый Франц Ксавер, которому Вольфганг не успел как следует стать отцом, — и она исчезла, прикрыв дверь. Мир снова обрел звуки. — Госпожа, — произнес Сальери непослушными губами, вновь обращая взгляд к Констанции. — Я соболезную вашей утрате… У меня есть некоторая сумма… — Нет! Нет! — вдруг высоким голосом выкрикнула она. — Нужно похоронить его достойно… — Я не возьму от вас ни крейцера. Вы… столько лет морочили ему голову… Вы отравили ему жизнь! Прошу вас… — она задохнулась. — Прошу вас уйти. Сальери механически поклонился и вышел, не оглядываясь. На лестнице стояла полнейшая, кромешная темнота. Никто не провожал его, и ему пришлось спускаться вниз наощупь. Если бы он мог сейчас размышлять, он уловил бы в этом, должно быть, определенный символизм… Едва он оказался внизу и открыл входную дверь, что-то бросилось ему под ноги — в скупом свете уличного фонаря он разглядел Карла Томаса, его бледное личико, большие испуганные глаза. Тот был в одной ночной рубашке, босиком. Мальчишка молча прижался к Сальери, и несколько мгновений держал его так крепко, будто не собирался отпускать вовсе. Оба замерли, объединенные общим безысходным горем. Опомнившись, Сальери взъерошил его жесткие, как у Вольфганга, вьющиеся волосы и достал кошелек. — Отдай матери. Скажешь, его оставили на пороге дома, — мягко велел он. — Иди, мой мальчик. Ну же. Ты простудишься. Иди. Карл послушно расцепил руки и отступил в темноту, к лестнице. Движения его были медлительные, точно во сне. Сальери придерживал дверь, чтобы хотя бы скудным светом уличного фонаря подсветить ему обратный путь, а затем плотно притворил ее за собой и шагнул в венскую ночь. Несмотря на пронизывающий до костей ветер, он рванул застежки ворота, развязал немеющими пальцами шейный платок и сжал в кулаке цепочку с амулетом феи под сорочкой. Раз уж Вольфганга больше не было в комнате на Рауэнштайнгассе, значит, он должен был быть где-то еще, и Сальери искал его много часов подряд, звал по имени, едва не теряя сознание от холода, усталости и горя, — но декорации, изображающие Вену, стояли погруженными во тьму, в тревожно-глухой пустоте.