украденное и позаимствованное

Утро понедельника Чимин начинает с того, что сбегает из дома. На часах ещё и шести нет, папа спит, так что он пытается вести себя максимально тихо, пока чистит зубы, одевается и достает из шкафа беговые кроссовки. Папа спрятал их в кладовку, потому что «никакого бега, Чимин-и, ещё рано», но Чимин стащил их оттуда при первой же возможности. Он открывает дверь, изо всех сил зажимая динамик электронного звонка — в сонной тишине утра тихое пиликанье, с которым он открывается, кажется просто громогласным, — но папа вроде не просыпается, так что он выскальзывает из квартиры, тихо-тихо затворяя за собой дверь, и бегом спускается с лестницы. Чимин разминается, наслаждаясь утренней прохладой и тишиной — слышно только тихий перезвон музыки ветра где-то неподалеку — такое удовольствие, все выходные сидел дома и, по ощущениям, уже успел задубеть. Вообще-то доктор посоветовал обойтись без физических нагрузок минимум два месяца, но он и пары дней вытерпеть не может… Бег приносит привычное удовольствие. На третьем километре к нему примешивается ещё и головная боль. «Заслужил», — думает Чимин кисло и снова переходит на шаг. После травмы голова болела буквально по любому случаю: пробежался? разволновался? съел слишком много? слишком долго читал? яркий свет, громкие звуки, изменения погоды? На, получай раскалывающийся затылок. Можно ещё и головокружение с шумом в ушах в придачу, можешь не благодарить. Чимин останавливается у ограждения у реки, опирается на него локтями и свешивает голову вниз, стараясь переждать приступ дикого головокружения и не выблевать выпитые с утра таблетки. Этот мост похож на… Чимин жмурится. Похож на тот, на котором они с Юнги… Ну что? Что они там делали? Конечно, Чимин бегал не только потому что хотел сохранить себя в форме; обычно во время пробежек его голова была блаженно пуста. Травма подарила ему не только головные боли, но ещё и словно пропустила его воспоминания и мысли через измельчитель мусора. Нет, в принципе, он довольно ясно помнил всё, что происходило до аварии, но какие-то воспоминания, которые он никак не мог куда-то приткнуть, всё равно постоянно всплывали. Как лишние детали от пазла — цельная картинка уже есть, а оставшиеся кусочки пылятся в коробке; и не выкинешь ведь. Чимин стискивает зубы. Мысли лежат бесполезным ворохом конфетных оберток: шуршащие, цветастые, разлетающиеся от любого движения и совершенно бессмысленные. На таком мосту Юнги впервые… Нет, неправда. Чимин отлично помнит все их «впервые», и ничего такого не происходило на мосту, он бы запомнил. Он с силой отталкивается от поручней, подавив ещё один приступ головокружения, и быстрым шагом идет обратно домой. Не хотелось бы заставлять папу волноваться. Папа… волнуется. Он, очевидно, уже не спит, потому что встречает Чимина в коридоре со скрещенными на груди руками и очень неодобрительно качает головой. — Что я говорил насчёт пробежек? — Я не помню, — бормочет Чимин, стягивая кроссовки. Универсальная отмазка: папа ведь знает, что его краткосрочная память превратилась в решето. Папа тычет в пробковую доску на стене: к ней пришпилена бумажка, на которой черным по белому написано: «никаких пробежек». — Ой. Я… э-э… забыл, что это тут висит. Папа вздыхает. — Ты нормально себя чувствуешь? Все таблетки выпил? Чимин кивает. Ему все же удалось сохранить их в своем желудке. — Извини, пап. Я правда чувствую себя нормально, не волнуйся, хорошо? Мне приготовить завтрак? Мне сегодня ко второй паре, так что время ещё есть… Что думаешь? С того дня, как Чимин попал в аварию, вся его жизнь в буквальном смысле пошла кувырком. То нельзя, это нельзя, каждый день приходится съедать по горсти таблеток, раз в неделю — консультация с психологом (психиатром? психотерапевтом?), учеба совершенно невыносима… Ему приходится конспектировать абсолютно всё, потому что в памяти всё откладывается крайне избирательно. Преподаватели, вроде как, делают ему поблажки, он старается изо всех сил, но этого всё равно недостаточно. А еще они расстались с Юнги. По пути в универ голова опять начинает болеть из-за тряского автобуса и яркого солнца, а потом ещё и из-за того, что он слишком тщательно вглядывается в тетрадь, записывая всё подряд… Чимин подпирает голову руками, с тоской глядя в тетрадь. Все вокруг внимательно слушают преподавателя и задают вопросы, и он тоже вроде как старается, но смысла у этого особо нет. В одно ухо влетело — из другого вылетело. Психиатр-психолог-психотерапевт сказал, что по мере восстановления и кратковременная память придет в норму, но прошло уже два месяца, а никакой положительной динамики так и нет. А, может, и есть, но он просто ничего не помнит… Он рассеянно потирает шрам на затылке, едва прикрытый коротким ежиком волос — сбрили на операции; хорошо, что они хоть немного отросли, ведь его голова натуральным образом напоминала яйцо… — Наён, — шепчет он, склоняясь к сидящей рядом одногруппнице. — Можно я потом сфотографирую твой конспект? Голова совершенно не варит. Наён улыбается и кладет ладонь на его плечо. — Без проблем, Чимин-и. Попытаюсь писать разборчиво. Чимин благодарит её — с одногруппниками ему определенно повезло, — и откладывает тетрадь в сторону, доставая из рюкзака небольшую записную книжку. В неё он старался по возможности записывать всё, что ему нужно было помнить: новый адрес мамы, имена преподавателей, график приема лекарств, пин-коды и пароли. Ближе к середине он тут и там записывал случайные воспоминания, пришедшие ему в голову — ну, может и получится их куда-то приткнуть, мало ли. А начиная с последней страницы, перевернув книжку вверх тормашками, он писал про Юнги. Юнги, Юнги, Юнги. Воспоминания о Юнги арендовали место в его голове на несколько месяцев вперёд и прочнейше там обосновались; тогда как остальные болтались по чертогам его мыслей конфетными фантиками, первые были высечены на стенах и нацарапаны на штукатурке. Чимин цеплялся за эти воспоминания изо всех сил (когда-то у него была нормальная жизнь, когда-то он был по-настоящему счастлив!), хотя, по-хорошему, стоило их давно отпустить. Они познакомились летом. Чимин тогда работал на заправке — глупая затея, конечно, устраиваться на работу прямо перед началом первого курса, но ему тогда впритык нужны были деньги на новый ноутбук. С другой стороны, если бы старый не сломался, если бы ему не потребовался новый для учебы, если бы папа не устроил его к знакомому кассиром, то они с Юнги бы и не встретились. Судьбоносная, в каком-то смысле, штука. Смены были ужасными: кондиционер то и дело ломался, заходили либо дальнобойщики (со скабрёзными шуточками), либо пьяные дядечки — делать было ну совершенно нечего… Но ещё временами появлялся Юнги. Чимин знал только его имя, то, что он ужасно обаятельно улыбается, то, что он всегда брал только сигареты и вишневую жвачку. Ему было девятнадцать, он дико скучал на работе и всегда был падок на обаятельные улыбки, так что этого ему было достаточно, чтобы очароваться и заинтересоваться. Юнги скрашивал его смены — подолгу разговаривал с ним, если не было посетителей, и всегда на отвлеченные темы, не рассказывая о себе практически ничего. Он был в каком-то хулиганском смысле загадочным, и Чимина, наверное, именно это и зацепило. А одним августовским вечером Юнги, оперевшись о стойку, вдруг предложил сбежать: ну, не насовсем, конечно — уйти со смены и поехать куда-нибудь, куда только глаза глядят. Рискованно, конечно, но Чимин был слишком покорен духом хулиганской загадочности, а потому согласился. Они купили какое-то дешевое вино и закуски, а потом поехали на арендованной машине… куда-то. Громкая музыка, свист ветра, закатное солнце. Вино из пластиковых стаканчиков. Поцелуи на крыше машины со вкусом вишневой жвачки и сигаретного дыма. Утром Юнги отвез его обратно — ошеломленного и с бабочками в животе, через пару дней Чимин ушел с работы из-за начала семестра; вроде бы, всё кончилось и оставило после тебя только живые яркие воспоминания, но… — Чимин-и? — шепчет Наён, осторожно касаясь его руки. — Чимин-и, всё в порядке? Когда-то у него была нормальная жизнь. Когда-то он был счастлив.