украденное и позаимствованное

Чимин не хочет заставлять папу волноваться, правда, не хочет — ему наверняка по горло хватило нервотрепки с аварией и операцией. Но ещё больше Чимин не хочет думать. Поэтому он достает беговые кроссовки (то, что папа прячет их в кладовке, он запомнил просто отлично), тщательно игнорирует висящую теперь уже на двери записку «никаких пробежек» и выходит в подъезд, так же тщательно зажимая ладонью динамик замка. Он специально проснулся как можно раньше, чтобы по возможности прийти до того, как папа проснется, — в четыре часа! — так что на улице едва занимается рассвет и очень тихо. Слышно только музыку ветра из магазина неподалеку. Он пробегает немного по маршруту, который кажется ему привычным — позволяет мышечной памяти нести его вдоль аллеи рядом с домом, через дорогу, к мосту (на котором они с Юнги…), по прогулочной дороге вдоль реки… Голова привычно не позволяет продержаться долго, заставляя его остановиться и опереться о перила. Чимин сглатывает кислый вкус в глотке, упираясь лбом в холодный металл, и молит свою голову перестать так дико кружиться… Ну, она не виновата, что ей достался такой неразумный владелец. Когда чуть-чуть отпускает, он медленными шажками идет дальше, всё ещё держась за перила; шум в ушах стихает настолько, чтобы он мог различить нарушающие тишину тихие всхлипы. Чимин щурится. Что-то произошло? Может, кому-то нужна помощь? Не то чтобы он мог кому-то помочь в таком-то состоянии — ему бы самому помощь не помешала… Неподалеку он замечает фигуру девушки — в коротком платье и длинном пиджаке до середины бедра; она стоит босиком, в одной руке висят туфли на высоких каблуках, пока другой она размазывает по лицу слёзы вперемешку с потекшей тушью. Чимин стоит поодаль, не решаясь подойти. С одной стороны, во время его панических атак, истерик и просто приступов непреодолимого желания поплакать (что в последнее время случалось очень часто) он предпочитал оставаться в тишине и одиночестве, чтобы никто не трогал и не пытался утешать, но с другой — вдруг ей и правда нужна была помощь? Раннее утро субботы, как-никак, вдруг ночью пятницы случилось что-то плохое? — Извините? — пробует он робко. — У вас что-то случилось? Девушка вздрагивает и отнимает ладонь от лица, оборачиваясь. — Нет, — бормочет она, спешно (и безрезультатно) утирая слёзы. — Всё нормально, спасибо. Я просто… просто… Чимин неловко переваливается с пяток на носки, когда она начинает плакать с новой силой. — Может, вызвать вам такси? — предлагает он и дожидается, пока она отдышится и успокоится. — Д-да… Спасибо, у меня как раз нет при себе телефона… Чимин вытаскивает из кармана треников телефон и, едва взглянув на экран, разблокировывает его отпечатком пальца и протягивает ей. — Зайдите в приложение сами, хорошо? У меня в глазах двоится, а от мерцания экрана просто тошнит. Она тычет в экран, щелкая по стеклу длинными ноготками, и поднимает на него заплаканные глаза. — Почему? Чимин поворачивает голову, указывая на свой затылок, и сконфуженно улыбается. — Я бы сказал, я слегка ударился головой. А вы как думаете, почему у меня такая модная стрижка? Она слабо улыбается, протягивает телефон обратно и снова вытирает глаза, размазывая тушь ещё сильнее. — А мне нравится ваша стрижка… Надо же, а я тут ною. Я вызвала такси, спасибо. Правда, отдать вам деньги не могу, кажется, я где-то оставила свою сумочку… — Неважно, — отмахивается Чимин. Он чувствует себя немного неловко, не зная, что ему делать: пойти дальше, чтобы успеть домой, пока папа ещё спит, или дождаться с ней такси? Он выбирает второе. Папе, если что, скажет, что вышел на прогулку — что правда, он ведь практически не бегал… Он интересуется: — Из-за этого вы так расстроились? — Что? А, нет. Сумочка найдется, надеюсь. Просто… мой парень… Её глаза снова наполняются слезами, и Чимин прислоняется к перилам, готовясь слушать и сопереживать. — Можете рассказать, если хотите. Я очень хорошо храню секреты — по большей части, я их просто забываю. Она фыркает, часто моргая, чтобы прогнать с глаз слёзы. — Я не боюсь, что вы кому-то расскажете. Мне просто стыдно. — Мы вряд ли ещё раз когда-нибудь встретимся. А если и встретимся, то я вас не вспомню. Она смеётся, прикрывая лицо руками, и долго трёт пальцами переносицу, собираясь с мыслями. — Мой парень… я хотела расстаться с ним ещё давно, но он не позволял. Все говорили: уходи от него, уходи, а он грозился отправить моим родителям… ну, вы понимаете, что, если я его брошу… Я подумала, что если попытаюсь сделать это помягче, то может пронести. Но не пронесло. Вечером мы поссорились, и он… кажется, он всё-таки сделал это… Как я теперь буду родителям в глаза смотреть? Она зажимает рот ладонью, снова всхлипывая, а Чимин чувствует, как тошнота подступает к горлу с новой силой. — Мне жаль, — бормочет он. — На вашем месте я бы обратился в полицию. — Вы не на моем месте. Думаете, в полиции что-то с этим сделают? Ничего, тем более, уже не вернуть. — Может быть, — соглашается Чимин. — Но я был в такой же ситуации; даже если ничего и не вернуть, наказать этого ублюдка надо. Нельзя, чтобы он остался безнаказанным. Она смотрит на него с подозрением. — В такой же ситуации? — Я встречался с парнем, который довольно очевидно мной манипулировал. И когда мы расстались, он шантажировал меня тем, что если я не вернусь к нему, то он раскроет, что я гей. Она ахает. — И как вы поступили? — Я признался всем сам. Писать на него заявление я не стал, потому что никакого преступления он, по сути, не совершал, но ваш случай куда серьезнее. Распространение личных фото — это преступление. Это воспоминание было тоже до ужаса свежо в его памяти — он предпочел бы его забыть, как страшный сон, поместить на одну из этих конфетных оберток, сложить самолетиком и запустить из окна… Он тогда только-только поступил на первый курс и был прост и наивен, а поэтому с головой упал в отношения с этим парнем, который оказался самым настоящим манипулятором. А потом… ну, потом Чимин снова встретил Юнги по какой-то дикой невероятной случайности: они учились в одном универе. Чимин только поступил на актерский факультет, тогда как Юнги перешел на третий курс режиссерского, и Чимин немедленно уловил ту искорку, которая пробежала между ними ещё летом. Он был занят, конечно, но воспоминания о конце августа, которые он тщательно лелеял в своей памяти, заставили его понять, что он достоин большего. Своего парня он бросил. А тот мысль о том, что Чимин принадлежит ему — нет. Чимин отлично помнит бессонные ночи, сообщения с просьбами и угрозами, заблокированные номера, долгие разговоры с Юнги, который заставил его взглянуть на ситуацию трезво и перестать бояться. Его бывший угрожал тем, что расскажет всем о его ориентации. Поэтому Чимин перестал скрываться — сложное и страшное решение в таком консервативном обществе; он не знал, как отреагирует папа, что скажут в универе, если до них тоже дойдет… Папа был подавлен, но не более того. А Юнги… очевидно, Юнги не был заинтересован в отношениях, поэтому они так и остались на стадии долгих разговоров в пустых аудиториях и взглядов через весь коридор. — А вот и такси, — говорит она, указывая в сторону дороги, где у обочины припарковалась машина. — Спасибо вам. Большое. Не знаю, что я скажу родителям, но в полицию точно надо обратиться. Чимин ободряюще ей улыбается. — Так держать. Надеюсь, его как следует накажут. Она надевает туфли (оказавшись мигом на пару сантиметров выше), быстро обнимает его на прощание и шепчет: — Поправляйтесь. Надеюсь, вы меня всё-таки вспомните, если мы пересечемся ещё раз.