украденное и позаимствованное

— Добрый день! Он всё-таки психотерапевт. Нужно бы запомнить — Чимин делает мысленную пометку записать это в своем блокноте, но эта мысль успешно вылетает у него из головы уже через несколько минут. — Здравствуйте, — вздыхает Чимин, опускается в глубокое кресло и прикрывает глаза, с облегчением вздыхая. Сегодня до возмущения светло, а на улице снаружи ведутся дорожные работы с шумом отбойника и прочими радостями; доктор, к счастью, поднимается, чтобы закрыть распахнутое окно и занавесить его шторами. — Как вы себя чувствуете? — интересуется он, возвращаясь на свое место. — Может, воды? — Нет, спасибо, — качает головой Чимин. — Само пройдет, мне просто нужно несколько минут. — Всё ещё мучают головные боли? Чимин неловко улыбается. — Я, можно сказать, уже привык, не хочу жаловаться. Тот внимательно смотрит на него, подперев подбородок сцепленными в замок пальцами. — Хорошо. Вы не возражаете, если мы продолжим на том, на чем остановились в прошлый раз? — Без разницы. — Вы же помните, на чем мы остановились? Чимин чуть морщится. — Нет. — А в общем? О чем мы с вами говорили в прошлый раз? Помните хоть что-нибудь? Чимин помнит. Помнит, что тогда пошел дождь, поэтому они распахнули окна, чтобы подышать свежим воздухом, и пили горячее какао. — Извините, — вздыхает он, и доктор только качает головой, опуская глаза на лежащие перед ним бумаги. — Да вы что, не извиняйтесь… В этом же нет вашей вины. Я советовал вам вести записи, вы же всё ещё это делаете? Чимин моргает. Он, что неудивительно, забыл, что доктор посоветовал делать ему это — ему казалось, он пришел к этому сам… — А… да. Но я записываю только самое важное. До мелочей как-то руки не доходят. — Хорошо, уже что-то, — одобрительно кивает доктор. — Итак, в прошлый ваш визит мы говорили о вас с Юнги. Вы рассказывали мне о фильме, в котором он пригласил вас сняться. Что было после этого? Он внимательно смотрит на реакцию Чимина, который может только надеяться, что не покраснел слишком сильно: черт, а он ведь думал, что об этом всё-таки никому не рассказывал… — После этого… ну, эм-м, мы начали встречаться. Но эти отношения долго не протянули — ему приходилось слишком часто уезжать. Он, как-никак, блестящий студент, один из лучших, если не лучший, так что универ по нескольку раз за семестр отправлял его в другие страны на стажировку или просто на кинопоказы… Вот и всё. Вот и вся история. Доктор кидает на него ещё один задумчивый взгляд и быстро записывает что-то. Чимин так тщательно пытается рассмотреть его записи со своего места, что у него снова начинает болеть голова. — А что было до вашего расставания? Вы хорошо помните ваши отношения? — Хорошо, — хмурится Чимин. — А можно не обсуждать это? Я думаю, это слишком личное. Хорошо ли он помнил это? Ну, конечно не так ясно, как какие-то другие важные события — каждый день был похож на сон, поэтому и запомнились они так же, как сон длиной в несколько месяцев: солнечная дымка, признания шепотом на ухо, ленивые улыбки, поцелуи до беспамятства… Он все равно не смог бы описать это, да и зачем? Пускай хотя бы это останется только между ним и Юнги. — Конечно, без проблем. Получается, вы расстались из-за того, что он слишком часто уезжал по учебе? Это было обоюдным решением? Чимин стискивает зубы. — Нет, — улыбается он натянуто. — Не обоюдным. Он меня бросил. Ещё один внимательный взгляд, ещё одна запись. — Почему? — Потому что ему казалось, что я тяну его вниз. Он поставил свое карьерное будущее превыше отношений. Сердце у него начинает биться быстрее от того, как отчаянно мечутся фантики воспоминаний в голове — отвратительнейшее чувство, когда знаешь, что что-то забыл, но так и не можешь понять, что именно. Голова отвечает на стресс незамедлительно пробудившейся болью в затылке. — Когда конкретно это произошло? До или после аварии? — До. Примерно за неделю, может, чуть больше. — Как вы отнеслись к этому? — Конечно, мне было больно. Но я его не виню, если вы об этом. У него был выбор, и он его сделал. — Вы ясно помните этот момент? Чимин хмурится. — Яснее некуда. Знаете, может, пока не будем затрагивать эту тему? Поговорим об этом на следующем приеме, когда я всё снова забуду. Лицо доктора остается всё таким же нейтральным, но Чимин может заметить намек на хмурые складочки между бровей, пока он что-то долго пишет в своей записной книжке. — Если вы не хотите, то конечно… Пока я не забыл: попросите своего отца зайти ко мне в конце недели, хорошо? Нам с ним бы тоже поговорить не помешало. Чимин пожимает плечами. С тем, какой стресс он взвалил на плечи папы, неудивительно, что ему тоже требуется психотерапевт. Чтобы не забыть хотя бы это, он берет ручку со стола доктора и пишет на своем запястье напоминалку. На коже видны следы почти стершихся чернил: очевидно, он уже писал что-то там, но — иронично — забыл даже посмотреть. Было ли это что-то важное? Доктора говорят, что со временем его память будет восстанавливаться, но что если всё так и продолжится, если он так и будет забывать практически всё, что происходит в его жизни, зациклившись на крохах оставшихся воспоминаний? Конфетные фантики, успокоившись, наконец оседают на пол.

***

— Чимин-и, — улыбается Наён, обнаружив его во внутреннем дворике. — Ты куда пропал? Почему не пришел на историю искусств? — Я рыдал в туалете, — сообщает ей Чимин. Шутка, конечно, но в каждой шутке есть доля правды, не так ли? Она гладит его по плечу. — Понимаю, я бы тоже предпочла порыдать вместо истории искусств, но у меня тушь не водостойкая… Всё в порядке? Пойдешь на следующую пару? В порядке ли всё? Сложный вопрос. После приступа самобичевания и накручивания себя у него до сих пор немного болит голова; хоть он и выпил обезболивающие, от них ужасно клонит в сон, так что… Больше всего он хочет домой, чтобы самобичеваться и накручивать себя в уютных условиях своей комнаты, но следующей парой идет предмет, на котором не терпят пропусков. — Пойду, — кивает он. — Надо хотя бы отметиться. — Отлично! Слушай, а что ты делаешь на выходных? Мы с подружками хотели сходить куда-нибудь, не хочешь присоединиться? Чимин задумывается. Ну, вообще-то, у него уже были планы, но с другой стороны — он так давно не социализировался и не общался с кем-то за пределами универа или кабинета психолога-психиатра-психотерапевта… Это наверняка должно пойти ему на пользу. — Я бы с радостью. Только если вы собираетесь куда-то, где не шумно. — Ну, в клуб мы и так не собирались… Кафе? — Всё ещё слишком шумно. — Может, пикник? — предлагает она. — Арендуем палатку и будем рассказывать страшные истории, как тебе? Чимин улыбается. — Звучит отлично. — Вот и договорились! — сияет Наён. — Я скажу тебе, когда и где встречаемся, но чуть попозже, договорились? О, и ещё, пока не забыла. Помнишь, ты говорил мне про своего парня? Юнги, да? Чимин от такой внезапной смены темы тут же теряется. — Ну… да? — Я вспомнила, откуда слышала про него — это же он снял тот фильм про сигареты и вишневую жвачку, верно? Я смотрела его на первом курсе, ужасно впечатляющая штука… Так вот, я услышала, как преподы про него говорили. Что-то про то, что он вернулся из Японии. Чимин так и застывает с приклеенной к губам натянутой улыбкой. Он откровенно ничего не понял. Что ещё за фильм? — Да? — переспрашивает он слабо. — Классно. Я… э-э… я пойду, скажешь, что мне стало плохо и я пошел домой, ладно? Он торопливо сбегает, игнорируя окрики Наён, потому что нет, ничего не в порядке! Одно дело — постоянно мучить себя воспоминаниями, и совсем другое — понимать, что Юнги теперь совсем рядом, а он совсем ничего не может поделать. Они хоть и учились на совершенно разных факультетах, но постоянно сталкивались в университетских коридорах; и если раньше эти коридоры видели взгляды, полные недоговоренностей и скрытого желания, то теперь Чимин был уверен, что это будет больно и неловко. Хочет ли он увидеть Юнги? Конечно, нет. Сам Юнги же не захотел увидеть его после аварии — даже из вежливости, чтобы удостовериться, как у него дела. Он будет идти дальше. Он не зацикливается. Он уже отпустил его. — Профессор, — выпаливает Чимин, запыхавшись, когда находит худрука их потока в одной из аудиторий. — Профессор, вы же помните, что говорили, что мне неплохо бы взять проект и сняться где-нибудь? Худрук, профессор Чон, окидывает его внимательным взглядом, поправив очки, и вскидывает брови. — Ну, во-первых, здравствуйте. К чему такая спешка? — Я слышал, Мин Юнги вернулся в Сеул. Тот склоняет голову набок. — Верно. Знаете, я имел в виду, что вам следует взять роль, когда вы немного восстановитесь… Разве вы сейчас в состоянии учить тексты? — Да, — кивает Чимин. Нет. — Я всё равно не думаю, что могу что-то сделать в вашем случае… Мин Юнги сам набирает актеров на роли, я могу лишь посоветовать ему вас. — Отлично! — улыбается Чимин. Сердце у него колотится где-то в горле. — Спасибо большое. Не думаю, что мне удастся получить у него роль, но даже поговорить с ним — уже удача… Спасибо! Чимина тошнит от волнения. А может и от того, что он бежал. А может и от самого себя. Да, он жалкий, он зациклился, он никак не может отпустить ситуацию и просто позволить Юнги жить своей жизнью, но с другой стороны — он просто хочет поговорить. Может, у того, что Юнги так стремительно его бросил, есть какие-то причины, может, случилось что-то серьезное… Ну правда, его бывший буквально раскроил себе череп в аварии, а он даже не позвонил, чтобы узнать, как у него дела! Со всем тем, что их связывало, Чимин надеялся как минимум на открытку. Он возвращается домой и ещё очень долго не может прийти в себя; звонит Наён, чтобы сообщить ему время и место встречи на выходных, а ещё поинтересоваться, как у него дела. Чимин честно отвечает, что не очень. И спрашивает: — Помнишь, ты сказала что-то про Юнги? Про его фильм? Он смотрит на свое запястье, зажав телефон между плечом и ухом; на коже, покрытой расплывшимися и полустершимися напоминалками, которые ему так и не пригодились, красуется свежее «СПРОСИТЬ ПРО ФИЛЬМ». Мог, в принципе, и не записывать: из головы у него это всё равно не выходило. — Да? А что такое? — Можешь рассказать чуть подробнее? Наён звучит сбитой с толку. — Тот, что про сигареты и вишневую жвачку? Если я не ошибаюсь, он так и называется. Я думала, ты про него знаешь. Это один из его самых известных фильмов, его, наверное, все в нашем универе видели. Чимин продолжает пялиться на свое запястье пустым взглядом. Сигареты и вишневая жвачка. На ум приходит только одно. — А про что он? — Про… эм, про парня, который работал на заправке. Другой главный герой предложил ему сбежать, и… Это короткометражка, минут на десять, что ли. Но очень красивая. Операторская работа и актерская игра просто на высоте. Чимин прикрывает глаза. — Хорошо, — говорит он безжизненно. — Спасибо. Наён, кажется, уже настолько часто встречалась с его необоснованными переменами в настроении, что уяснила для себя — он не расскажет в чем дело и не попросит помощи. Поэтому она только молчит с несколько секунд и говорит тихо-тихо: — Встретимся в субботу? — Встретимся. Конфетные фантики беснуются, порхая круговоротом шуршащего, блестящего, цветастого; Чимин хватается за голову и впивается ногтями в скальп, как если бы мог выцарапать им путь наружу. Всё что угодно, лишь бы перестать думать. Он что-то упускает, что-то, что у него прямо перед глазами, обманчиво близко — если попытаешься схватить, то утечет сквозь пальцы. Что это значит? Юнги снял фильм по их истории, даже не спросив у него разрешения? Нет, что-то тут не так, Наён упомянула, что смотрела этот фильм ещё на первом курсе, а Чимин бы точно узнал об этом — он наизусть знает каждый его проект. Например… Чимин кое-как заставляет себя встать, проигнорировав шум в голове и вернувшуюся так некстати боль, садится за свой письменный стол и делает то, чего не делал уже почти полгода — включает свой ноутбук. Плохая идея: на мерцающий экран смотреть так мучительно, что он пытается отводить взгляд урывками, чтобы не нагружать глаза, пока браузер и страницы прогружаются. На сайте их университета в открытый доступ выкладывались все публичные проекты студентов: режиссеров, актеров, сценаристов; за именем Чимина, например, числится только тот фильм, в котором они снимались вместе с Юнги. Пароль от сайта, к счастью, браузер сохранил автоматически и его не приходится сбрасывать: в остальных случаях повезло не так сильно, и он потерял доступ к большинству своих аккаунтов в соцсетях. Не то чтобы ему очень хотелось ими пользоваться, но все же: кто знает, кто хотел с ним связаться? Он опускает глаза на клавиатуру, щурится, набирает «Мин Юнги», а потом тянется к своей внушительной таблетнице, чтобы насухую проглотить таблетку обезболивающего… Мин Юнги. Режиссура, 4 курс. Режиссер, сценарист. Чимин гипнотизирует эти несколько сухих слов, добавляя про себя: еще и актер. Сигареты и вишневая жвачка. Год производства: 2019. Режиссер: Мин Юнги. Сценарий: Мин Юнги. Оператор: Чон Чонгук. В ролях: Ю Джихо, Ли Мингю. 2019 год. На заправке они встретились в августе двадцатого. Чимин сглатывает оставшееся от таблетки горькое сухое послевкусие и кликает на иконку видео. — Как ты относишься к авантюрам? Залитый солнечным светом крохотный магазинчик, танцующие в лучах пылинки; один из героев — не Юнги, — прислоняется к кассе, крутя в пальцах зажигалку. Он определенно цепляет взгляд: неровно высветленные волосы, ужасно драные джинсы и ужасно обаятельная улыбка. Скучающий парнишка-кассир — не Чимин, — заинтересованно выгибает бровь, подперев подбородок рукой. Послеобеденное солнце заставляет его длинные ресницы гореть золотым. — Ну, — говорит он обыденно, — на прошлой неделе мой друг предложил мне спереть шоколадку с моей же кассы. Я отказался. Картинка очень сенсорная: Чимин практически может представить себе, насколько просто можно погрузиться в просмотр — свет, звук, кадры крупным планом максимально работают на атмосферу. Или всё дело в том, что Чимин смотрит на собственные воспоминания. До каждого кадра. До каждой детали. Каждого вздоха, каждой улыбки, каждого оброненного слова, каждого взмаха ресниц. До звука того, как соприкасаются губы, до робких прикосновений к пояснице, до чертовой влюбленности, сквозящей в каждом движении Эта ситуация максимально сюрреалистичная: такое чувство, словно он смотрит в собственную голову. Только главные герои в ситуации совершенно другие. Чимин выключает видео, кликнув на крестик с таким сильным нажимом, что трещит мышка. «Заблокированные номера и долгие разговоры», — гласит название следующего видео. «Темная комната и звуки дыхания». Чимин смотрит на аннотацию, на список актеров, на год выпуска: в актёрах везде разные имена; год выпуска — ещё до того, как они встретились; а в сценаристах — Мин Юнги. Юнги, Юнги, Юнги. Голова у Чимина гудит так, словно с момента на момент взорвётся — конфетные фантики в неистовстве, кружатся, бьются в стены, порхают, как безумно напуганные птицы. Их так много, что они заполняют всё, всё, всё, а места становится все меньше, меньше, меньше, пока вся голова не становится одним сплошным безумием. — Сынок? Сынок, всё в порядке? Чимин не понимает, как он оказался на полу, хватаясь за голову и крича — всё, чтобы перебить этот шелест. — Папа, — скулит он. — Мне кажется, я сошел с ума.

***

Встречу пришлось отложить — после успокоительных он спал до обеда, а после пробуждения чувствовал себя настолько плохо и физически, и психически, что пришлось позвонить Наён и отменить все планы. Всё воскресенье он остаётся один на один со своими мыслями и своей головной болью. Паника отступила, конфетные фантики подуспокоились — не полностью, но достаточно, чтобы он мог рассмотреть их и подумать: это он и делает, закрывшись в своей комнате и бездумно глядя в стену. У него есть два варианта: плохой и ещё похуже. Просто плохой — это и правда то, что он сходит с ума. Похуже — то, что у них с Юнги никогда ничего не было. В это было на удивление просто поверить: ну же, больше похоже на сказку; такое обычно случается либо в книгах, либо не с такими людьми, как он. И, тем более, Юнги ведь чертов местный гений, а Чимин — никому не известный актер средних способностей со второго курса. Чимин достает из-под подушки записную книжку и, напряженно щуря глаза, листает первые страницы — с напоминалками, номерами, паролями от новых профилей. Эти страницы он практически не открывал — только когда нужно было подсмотреть имена преподавателей; больше всего внимания (и потрепанных уголков) получали последние страницы, на которых хранились их с Юнги воспоминания (?). Одна из последних записей — между новым паролем от дверного замка и графиком работы деканата — записанное крупными буквами «ЭТО ВСЁ НЕПРАВДА». Чимин смотрит на неё и смотрит. Вспоминает полусмывшуюся запись на своем запястье: «неправда». Он тогда прочел её и не смог вспомнить, что именно неправда — оно, наверное, было и к лучшему… — Знаете, это немного не в моей компетенции, но… Наш мозг — удивительная штука, — сказал психотерапевт, отпивая из кружки дурманяще пахнущее шоколадом какао. — Для него нет такого понятия, как «ничего»: все пробелы он привык заполнять. Поэтому, например, нам так сложно представить понятие небытия, того, что случится после смерти… Когда человек теряет память, может случиться такое, что мозг попытается заполнить эту прореху чем-нибудь. Иногда — смещенными по времени старыми воспоминаниями. Иногда — увиденными или услышанными где-либо историями. Иногда — выдумывает все с нуля. Чимин тогда посмотрел на него. За открытыми окнами прогремел гром, и было такое ощущение, словно он прозвучал у него прямо в голове и привел его в какое-то странное состояние оглушения, остановив на пару мгновений все мыслительные процессы. — Я не терял память, — возразил он. — Я просто стал хуже запоминать. Психотерапевт отвел взгляд. — Вот оно. Очевидно, ваша память преуспела в том, чтобы заполнить пробел. Это всё неправда. Они с Юнги… Господи, кто вообще такой этот Юнги? Такой ли он, каким Чимин его себе навоображал? Он — всего лишь сухое имя в графе «режиссер», «продюсер» и «сценарист», а Чимин мог просто подставить своего оригинального персонажа на его роль в своих выдуманных воспоминаниях. Нет, не выдуманных. Позаимствованных из красивых сказок про любовь на десять минут. Бессовестно украденных. В понедельник, как бы ему ни хотелось остаться дома, приходится идти в универ ради первой пары: нужно было сдать эссе, над которым он корпел всю последнюю неделю ценой благосостояния своих глаз и проведенных в библиотеке вечеров. Он даже специально повесил на дверь ядовито-желтый стикер с напоминанием о том, насколько это важно, и раз уж в его жизни больше не осталось ничего важного, то пусть будет хотя бы сдача эссе откровенно плохого качества… Утром понедельника он чувствует себя не лучше вареной макаронины — пришлось принять снотворное, чтобы получилось уснуть. Наён угощает его дынной булочкой, но ничего не говорит. Чимин ей за это благодарен. Эссе он благополучно сдает, отпрашивается у преподавателей других предметов по причине плохого самочувствия, прощается с Наён и направляется уже к выходу, как… — Пак Чимин? Внутри него всё как будто смерзается в сплошную глыбу и одновременно раскаляется добела; он оборачивается. Это Юнги. Юнги из его версии воспоминаний. Волосы стали длиннее — теперь он заправляет их за уши, брови хмуро сведены к переносице, взгляд усталый. Чимин так отчаянно цепляется за него взглядом, что, кажется, забывает дышать. — Профессор Чон сообщил мне, что вы хотели принять участие в моем проекте, — говорит Юнги голосом Юнги из его версии воспоминаний и не смотрит ему в глаза. — Я как раз подбираю актерский состав, пробы будут когда-нибудь потом, а вы пока можете ознакомиться со сценарием. Он сует в его безвольные руки несколько скрепленных друг с другом листов бумаги и исчезает в потоке студентов так стремительно, будто его и не было. Чимин оборачивается с застрявшим в горле дыханием, надеясь высмотреть его в толпе, но не получается; а что он сделает? побежит за ним? и что он скажет? Он опускает взгляд на бумаги в своих руках. На титульной странице отпечатано: «Украденное и позаимствованное. Мин Юнги».

***

Всю дорогу до дома Чимин держит бумаги в руках так бережно, словно на них отпечатаны какие-то святые писания. Хочется прочесть, но он сдерживает себя — не хотелось бы словить паническую атаку прямо в автобусе. Или как-нибудь испортить этот сценарий, его ведь нужно будет вернуть… Мин Юнги настоящий. Мин Юнги выглядит точно так же, как Мин Юнги из его воспоминаний — но у него нет такой залихватской улыбки, как у Юнги из магазинчика на заправке, нет твердого взгляда, как у Юнги из пустых аудиторий, нет гипнотизирующе мощной ауры, как у Юнги из кабинки звукозаписи. Этот Юнги настоящий, но он — совершенно другой человек. Надо же, Чимин украл для своих фантазий ещё и его образ… Само собой, ему стоит плюнуть на эту идею с ролью — сказать этому Юнги, что он головой пришибленный и тексты учить не в состоянии, и даже не пытаться пройти пробы… Сценарий, тем не менее, он всё равно читает. Украденное и позаимствованное Мин Юнги ИНТ. КОМНАТА ОБЩЕЖИТИЯ — ДЕНЬ ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1 сидит за письменным столом в маленькой комнатке над разбросанными исписанными листами. Между ухом и плечом он держит телефон, пока рисует что-то на одном из листков и улыбается.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Хотел бы я снять что-нибудь про отношения на расстоянии. Не знаю, правда, как именно это реализовать, но… Как думаешь, стилизовать кадры под видеозвонок — дурновкусие, или можно как-то обыграть?

За кадром из трубки телефона звучит голос ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ2

Всё можно обыграть, было бы желание. (Пауза) Разве это отношения на расстоянии? У нас с тобой?

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Пятьдесят на пятьдесят? Я не знаю. Не хотелось бы навешивать ярлыки. (Главный Герой1 откладывает ручку и трет лоб). Тебе это не нравится? Ты прозвучал расстроенным.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ2

Не знаю. Говорят, отношения на расстоянии невозможны.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

А у нас они пятьдесят на пятьдесят.

Снова наступает недолгая пауза. Главный Герой1 больше не улыбается.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ2

(Тихо)

Конечно, мне это не нравится. Я скучаю по тебе. Если твой руководитель продлит твое обучение ещё хоть на день, я сам вылечу в Нью-Джерси и сделаю с ним что-нибудь плохое.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

(Улыбаясь)

Ещё немножко. Подожди ещё немножко, ладно? Я выпущусь, а потом уже ко мне будут ездить из других стран.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ2

(Со смехом)

Какое бахвальство!

ИНТ. КОМНАТА ОБЩЕЖИТИЯ — ВЕЧЕР Сцена меняется, но в кадре всё та же маленькая комнатка, только вместо солнца за окном теперь пасмурно и хлещет ливень. Главный герой1 расхаживает по комнате, прижимая к уху телефон и зарывшись пальцами в волосы.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Алло? Алло, здравствуйте?

На звонок отвечает ОТЕЦ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2, и Главный Герой1 застывает посреди комнаты. Связь плохая, закадровый голос Отца Главного Героя2 звучит шумно и с помехами.

ОТЕЦ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2

Алло? Алло, тебя очень плохо слышно.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Да, сэр, тут ураган, связь отвратительная… Что случилось? Мама сказала, что тоже не смогла до вас дозвониться, а его одногруппники говорят что-то про аварию… Это правда? Что произошло?

ОТЕЦ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2

(Сдавленно)

Такси, в котором он ехал, выехало на встречку. Все живы, но он ударился головой о приборную панель и сейчас в больнице.

Главный Герой1 застывает.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Но всё же… хорошо, да? Ничего серьезного?

ОТЕЦ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2

Ушиб головного мозга. Его прооперировали несколько дней назад, но врачи говорят, что не могут обещать, что он восстановится полностью. По-моему, достаточно серьезно, чтобы хотя бы завершить свой отпуск…

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Не говорите так. Вы же знаете, что я физически не могу. Из-за урагана отменили все рейсы, я бы, черт возьми, поплыл на байдарке через Тихий океан, если бы у этого был хоть какой-нибудь смысл.

ОТЕЦ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2

(Фыркнув)

Ну да. Знаешь, можешь не торопиться. Заверши там все свои дела…

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Что? Нет, я вылечу первым же рейсом! Он уже пришел в сознание?

ОТЕЦ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2

Я же сказал, не торопись. Можешь хоть вообще не приезжать. Да, пришел. Но он никого не узнаёт.

Наступает долгая пауза.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Что?

ОТЕЦ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2

Он даже меня не узнал. Врачи говорят, что это неудивительно с тем, куда произошло кровоизлияние. Так что, знаешь ли, лучше тебе его не навещать.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Нет, я…

ОТЕЦ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2

Так будет лучше и для него, и для тебя. Ты же постоянно в разъездах, и это только учеба. А что будет дальше? Ты же сам понимаешь, что ваши отношения обречены. Так что давай воспользуемся шансом, чтобы не делать ему больно, хорошо?

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Да как вы смеете решать за нас, что обречено, а что нет…

ОТЕЦ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2

(Тихо)

Мой мальчик никогда не проявлял… таких наклонностей, пока не появился ты и твои похабные фильмы. Так что я предпочел бы, чтобы он просто забыл эту фазу, как страшный сон, и снова стал нормальным. Пожалуйста, пойми меня. Не будь эгоистом.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Вы не можете просто убрать меня из его жизни.

ОТЕЦ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2

Я? Я сделаю всё, что в моих силах, но полностью это зависит только от тебя. Будешь ли ты напоминать о себе и пытаться вернуть всё обратно. Поэтому я прошу тебя: закончи всё сам, пока не стало слишком поздно. Рано или поздно вам придется расстаться, так что давай обойдемся малой кровью.

ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ1

Это нечестно по отношению к нему.

ОТЕЦ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ2

Нечестно лишать отца единственного сына.

У Чимина так сильно трясутся руки, что он все же невольно сминает сценарий в пальцах, откидывая лист от себя, как будто он отпечатан ядовитыми чернилами. У сценария есть ещё пара страниц, но у него всё перед глазами течет и расплывается — то ли от отвращения, то ли от головной боли, дарованной взмолившейся о пощаде головой. — Это правда? — рычит он, крепко сжимая в кулаке несчастный сценарий, когда врывается в гостиную с наверняка перекошенным от ярости лицом. — Ты запретил Юнги со мной видеться? — Ч-что? — теряется тот, опуская пульт. — Ты о чем? — Это! — Чимин потрясает в воздухе безжалостно смятым листом. — Ты правда сказал, что раз уж у меня память отшибло, то у меня снова есть шанс стать нормальным? Кажется, папа начинает понимать, что к чему, глядя на бумагу в его кулаке. Он прикрывает лицо ладонями, трет лоб, глубоко вздыхая. — Это он дал тебе, верно? — Его зовут Юнги. И если ты хочешь сказать, что он поступил как эгоист, напомнив о себе, то ты просто… Знаешь, что эгоистично? Думать о том, какой ты несчастный, раз твой сын — гей. Снова стать нормальным, черт возьми… А какой я был? Бракованный, что ли? Да я с одиннадцати лет такой бракованный! И до сих пор остаюсь, папочка, у тебя не получилось! — Чимин-и, пожалуйста, успокойся… — Я не хочу успокаиваться! — орет Чимин. В его голове воют сигнальные сирены, а в легких кончается воздух. — Ты хоть знаешь, как сильно я его… как… — Чимин-и. Сядь. Выпей воды, и давай поговорим как взрослые люди. Чимин прислоняется к дверному косяку и изо всех сил пытается не осесть на пол, безвольно выпуская бумажку из ослабевших пальцев. Она падает на пол смятой конфетной оберткой. — Ты же знал, что у меня эти провалы в памяти? Знал, что я выдумываю себе невесть что — вы об этом с моим доктором говорили? Ты поэтому рассказал мне о том, что мы с Юнги якобы расстались до аварии, потому что понимал, что я дострою всё, что нужно… Папа долго, долго молчит, сгорбившись и спрятав от него лицо. — Ты не поймешь меня. Правильно, Чимин никогда не поймет. Он все же садится на пол рядом с измятым сценарием, прячет лицо в руках и плачет навзрыд, а когда папа пытается подойти и обнять его, отталкивает от себя его руки и воет: — Я тебя ненавижу! Боже, я так тебя ненавижу… От успокоительного он отказывается: гораздо лучше выпустить эмоции естественным образом, чем подавлять их медикаментозно. Поэтому он запирается в своей комнате (ну, как запирается: из соображений безопасности дверь не закрывается на замок, поэтому он подпирает дверную ручку стулом) и выпускает их, выпускает и выпускает… Немного бьется в истерике, злится, плачет, снова злится, а потом, лежа на залитом слезами ковре, долго думает. Папа сидит под дверью и просит прощения, но Чимину, если честно, его извинения не нужны. Может, пока. Может, вообще. Неудивительно, что он так остро среагировал — весь его мир пошатнулся, встал набекрень и опасно завалился набок; страшно понимать, что доверять нельзя даже самому себе и собственным (таким ярким!) воспоминаниям. Но что он оплакивает? Свой нездоровый разум или их с Юнги отношения? Чимин перечитывает первую сцену сценария снова и снова, пытаясь найти во втором главном герое себя: конфетные обертки слабо трепыхаются, но всё ещё отказываются вставать на свои места. Интересно, Юнги записал всё это по памяти, или же сымпровизировал?.. Стоит ли ему оплакивать то, что у них с Юнги было? Может, всё и правда кончено: Юнги решил двигаться дальше, встретил кого-нибудь в своих разъездах или вовсе решил не напарываться на те же грабли, а Чимин… Ну, Чимин уже наверняка не тот, в кого Юнги когда-то влюбился. У него теперь дурацкая прическа, истерики на пустом месте и память как у золотой рыбки. Может, Юнги просто хотел, чтобы он знал всю правду, а может… Может, может, может. Чимин тянется к оставленному на столе титульному листу и достает из кармана телефон, прищуриваясь: в нижнем правом углу мелким шрифтом указан номер и адрес электронной почты. Чимин набирает номер и прижимает телефон к уху, крепко зажмурившись и уткнувшись лицом в сгиб локтя. Хуже уже не станет, верно? — Алло? Сердце у Чимина пропускает удар. — Алло, — отвечает он хрипло. — Это Чимин. — Я знаю. Чимин жмурится, не находясь со словами; горло ощутимо болит из-за вставшего поперек кома. — Я… прочел сценарий. — О, — говорит Юнги тихо. — Ты не хочешь поговорить о нем? — Хочу, — почти шепчет Чимин в ответ. — Только по телефону о таком не говорят. — Тогда давай встретимся. Прямо сейчас, ты ведь сможешь? Чимин не уверен, что сможет: головная боль не проходит даже после лошадиной дозы обезболивающего, голос он сорвал, а глаза наверняка ужасно опухшие от слез… Хуже уже точно не станет. — Конечно. Давай встретимся. Он накидывает толстовку с капюшоном, чтобы скрыть от окружающих следы своего нервного срыва, убирает стул, подпирающий дверную ручку, и наконец выбирается из своего убежища. Папа, всё ещё дежурящий под дверью, немедленно поднимается, глядя на него с тревогой, но Чимин только качает головой и отводит глаза. — Ты куда? Чимин отпихивает от себя его руки, которыми тот пытается взять его за плечи, и бормочет: — Неважно. Я сказал, неважно, не трогай меня! — Он отшатывается прочь и силой заставляет себя успокоиться. — Я не собираюсь с собой ничего делать, дай мне выйти и прогуляться. Папа безвольно опускает руки и смотрит на него с отчаянием. — Просто знай, что мне очень жаль. Чимину всё равно — может, пока, а может и вообще. На улице уже стемнело — странно, он как будто совсем выпал из времени; прохожих не так уж и много, потому что вечер понедельника, так что он может неспешно пройтись по набережной, подставляя лицо вечерней прохладе и собираясь с мыслями. Юнги ждет его на мосту, оперевшись руками об ограждение и опустив плечи. Он смотрит вдаль — на расположенный дальше по реке и сияющий огнями причал, и Чимин, подойдя ближе, смотрит туда же. Но не выдерживает и переводит взгляд на Юнги, рассматривая его так жадно, словно его могли вот-вот забрать. Легкая хмурость, засевшая в линии бровей, поджатые искусанные губы, в глазах отражается лента фонарных огней, уходящих вдаль по береговой линии… Юнги поворачивается, глядя на него, и у Чимина перехватывает дыхание. Он всё-таки настоящий. Не выдуманный. Они молчат, неуверенные в том, что стоит сказать и стоит ли вообще. — Почему у твоего сценария несчастливая концовка? — спрашивает Чимин наконец. Юнги слабо улыбается в ответ, но смотрит на него с такой яркой горечью во взгляде, что Чимин практически может почувствовать её на вкус. — Она не несчастливая. Она открытая. — Но герои в итоге не остались вместе. — На то она и открытая, чтобы оставить чувство недосказанности. В ней есть претензия на счастливый конец: главный герой решается напомнить о себе, а что будет дальше — уже решает зритель… Чимин не решается отвести глаз. Такое ощущение, словно если он упустит Юнги из своего поля зрения, он растворится в воздухе и исчезнет, оставшись очередной выдумкой его больного мозга. — А ты как думаешь? — спрашивает он тихо. — По твоей задумке всё будет хорошо? Юнги опускает глаза. — Я не знаю. Надеюсь на это. Они молчат. Молчание между ними почти доходит до точки кипения, перенасыщенное всеми теми словами, которые они хотят сказать друг другу, но не могут найти для этого смелости. — Почему ты не связался со мной раньше, хён? — наконец вздыхает Чимин. — Почему именно сейчас? — Я думал, что недостаточно хорош для тебя. Мне казалось, твой отец прав, и что нужно дать тебе забыть обо мне. — Что за чушь, — усмехается Чимин, отводя взгляд. Горло дерет от ярого желания расплакаться, но последнее, чего он хочет — реветь перед Юнги, тем более сейчас. — Чушь? — переспрашивает Юнги. — Так ты помнишь меня? Ты мог написать мне первым, я не знаю, рассказать о том, что твоя память вернулась, или… Чимин перебивает его, отчаянно пытаясь сдержать закипающие в глазах слезы. — Я думал, ты бросил меня! Юнги обомлевает. — Что? Твой отец так тебе сказал? — Я думал, — повторяет Чимин, его губы дрожат, — ты бросил меня. Мне казалось, что я помню этот момент… Как тебя приглашают стажироваться в Берлине, и прямо перед своим вылетом ты сказал мне, что нам лучше расстаться, потому что я отнимаю слишком много времени, и что тебе нужно сосредоточиться на своем выпуске, и что… Дыхание у него сбивается — приходится опереться об ограждение моста, потому что ноги держат едва-едва. Юнги смотрит на него, нахмурившись. — Но такого никогда не происходило. — Я знаю, хён, — качает Чимин головой. — У меня провал в памяти, начиная с момента выпуска из школы. Какие-то воспоминания вернулись, а какие-то я себе просто додумал. Я думал, ты бросил меня. Я помню тебя, но не обстоятельства, в которых мы с тобой находились… Мне казалось, что мы познакомились в магазинчике на заправке, где я подрабатывал кассиром. Мне казалось, что я состоял в абьюзивных отношениях, из которых ты помог мне выйти. Мне казалось, что мы с тобой играли в одном фильме, но так и не решались признаться друг другу, что влюблены, пока не посмотрели его вместе… — Но это же… — Да. Да, Юнги, это твои фильмы. Моя память просто спроецировала их на нас с тобой, потому что других воспоминаний не осталось. И теперь я понятия не имею, что из моих воспоминаний о тебе выдумка, а что — нет. Юнги долго молчит, очевидно сбитый с толку, а потом вдруг берет ладони Чимина, холодные и дрожащие, в свои — сжимает его пальцы, успокаивая, поглаживает костяшки большим пальцем; это помогает успокоить нервную дрожь, но не бешено заколотившееся сердце. Чимина практически удивляет то, что Юнги на самом деле материален. — Тогда скажи мне: в чем ты уверен? Чимин долго молчит, гипнотизируя свои пальцы в пальцах Юнги. — Тебя зовут Мин Юнги. Четвертый курс режиссерского, блестящий студент, юное дарование кинематографа. Я люблю тебя. Мне казалось, я тебя выдумал. Юнги отводит глаза и вдруг усмехается. — Боже, ну и странная же ситуация. Я даже не уверен, как к тебе обращаться, как вести себя с тобой, да и вообще… нужен ли я тебе. Заявился тут какой-то хрен с горы и заявил о себе, как… — Не говори так. Я скучал по тебе. — Почему? Почему ты так уверен, что я — это тот же человек, по которому ты скучал? Слезы все-таки переливаются через край — Чимин хочет утереть их, но боится отпускать руки Юнги. — Потому что хоть я и потерял память, но чувства никуда не делись. Мой мозг мог придумать что угодно, но он попытался воссоздать нашу с тобой любовь. В глазах Юнги сверкает беспокойство, и он протягивает руку, поглаживая его по щеке большим пальцем. Его ладонь скользит под его капюшон, ероша пальцами короткие колючие волосы. А потом — нащупывает длинный серповидный шрам на его затылке, пробегаясь по нему кончиками пальцев. Чимину так не хочется реветь снова — ну же, он только этим и занимался последние несколько дней, ему нечего оплакивать… — Мне так жаль, Чимин, — вздыхает Юнги. — Если бы я только набрался смелости… если бы я не стал слушать твоего отца и рассказал тебе всё раньше, то всё было бы совсем по-другому. Если бы я не поехал в эти чертовы Штаты или решил вернуться раньше, то… — Не извиняйся. — Чимин практически шепчет это, потому что говорить в полный голос не получается. — Что случилось, то случилось. — Так я… всё ещё нужен тебе? — Странно, я хотел спросить у тебя то же самое… Юнги берет его лицо в ладони — так бережно, словно он может испариться от любого неосторожного движения; мимо них снуют люди, кто-то смотрит на разворачивающуюся драму с интересом, а кто-то и с осуждением, ночь продолжает густеть, но они могут обращать внимание только друг на друга, обособленные от окружающей суеты. — Мы познакомились по твоей инициативе, — говорит он тихо. — Ты пытался добиться моего внимания, потому что в то время тебе очень понравились мои фильмы. Меня такое внимание смущало, надо сказать, и какое-то время я просто убегал, когда видел тебя в коридорах. «Я недавно посмотрел вашу последнюю работу, сонбэним… Я слышал, что все хвалят то, как вы тонко показали сумасшествие, но мне кажется, что основная тема — это всё равно любовь. Не знаю, может, я просто выдумываю себе то, что хочу видеть…» — И что изменило твое мнение? — Мы случайно — а может и не случайно, — встретились на кинопоказе от моего факультета. Начали обсуждать какую-то картину, а потом проговорили где-то два часа и мне пришлось провожать тебя до дома, чтобы доказать свою точку зрения. «Вам не кажется, Чимин-ши. Я и правда думал только о любви». — Пришлось? — Иначе я бы просто не успокоился. Я не очень хорошо управляюсь со словами, и вообще не фанат того, чтобы обсуждать свои фильмы, но с тобой почему-то вышло совсем иначе. Какие-то из случайных воспоминаний всплывают, всплывают и всплывают, застилая поле зрения — вот они переплетают пальцы тайком ото всех, сидя на каком-то университетском показе, вот долго разговаривают, спрятавшись в кабинке звукозаписи, а вот Юнги впервые целует его на этом самом мосту… «Это твой первый поцелуй? Сердце у Чимина стучало так громко, что можно было бы и не спрашивать; он отстранился, всё ещё цепляясь пальцами за воротник Юнги, и перевёл дыхание. — Ого. Да. — Черт побери. Извини, я как-то даже не спросил разрешения… Без спроса, получается, украл твой первый поцелуй. — Давай сойдемся на том, что ты его позаимствовал. И я думаю, он нужен мне обратно прямо сейчас…» — Я вспомнил, — ахает Чимин. — Про украденное и позаимствованное. Ты поэтому так назвал свой сценарий? Глаза Юнги сияют, и он слабо улыбается, ласково поглаживая его по щеке. — Это было чем-то вроде локальной шутки. Каждый раз, когда я уезжал, ты заимствовал у меня поцелуй, чтобы потом обязательно его вернуть… Чимин помнит, помнит — неловкие прощания в залах ожидания, когда вокруг слишком много людей, чтобы можно было позволить себе что-то больше подозрительно долгих объятий, переплетенные пальцы, отчаянные поцелуи в туалете, «гейт скоро закроется» и «ещё один, пожалуйста»… Эти воспоминания тоже — зыбкие, неверные, как горячий летний воздух, но Чимин почему-то уверен в том, что они хотя бы реальны. Конфетные обертки, взметнувшись, всё же встают на свои места одна за другой: не все, конечно, ему предстоит ещё много работы над тем, чтобы восстановиться, но то, что Юнги рядом, что у него теперь есть что-то важное в настоящем, а не в прошлом, дарит Чимину надежду. И у их сценария будет счастливый конец.