Зайка

***

      Крик вспорол улицу, как лезвие. Прохожие вздрогнули, обернулись, кто-то замер на полушаге — и всё же никто не понял, что случилось. Всё произошло слишком быстро: никто не успел различить даже силуэт юной девушки. Девушку рванули назад, в страшное логово зверя. Окно с сухим ударом захлопнулось, и улица снова осталась наедине с тишиной. В доме же была совершенно другая погода. Затащив Катерину в дом, парень грубо швырнул её на холодный пол и тут же, с лихорадочной поспешностью, принялся захлопывать окно. Девушка же в свою очередь рывком вскочила на ноги и бросилась к двери. Стоило Ивану обернуться — и в тот же миг её уже не было, словно тень растворилась в ночи. У него как и у Катерины не было ни секунды раздумья, словно они следовали своим инстинктам. Он – голодный хищник, она – его жертва.  Адреналин обжёг сознание. Она мчалась по узкому, давящему коридору, не чувствуя под собой ног, спасаясь бегством, как загнанный зверь. Впрочем, так оно и было — за спиной шло нечто такое, от чего нельзя было бежать медленно. Дверь находилась прямо перед носом — оставалось лишь открыть её. Хрупкие пальцы судорожно потянулись к холодной дверной ручке. Всё вокруг будто погрузилось в вязкую, изнуряющую замедленность: каждый вдох, каждое движение растягивались до боли. Казалось, время насмехается над ней. Но в действительности всё происходило иначе — её движения были резкими, ломанными, отчаянно быстрыми. Катя рванула ручку, распахнула дверь и вылетела наружу, словно выброшенная из чрева дома. Она бежала. Бежала, не смея обернуться, не позволяя себе даже мысли остановиться. Воздух резал лёгкие, ноги подкашивались, но страх гнал её вперёд, не оставляя выбора. Лишь отбежав на, как ей показалось, безопасное расстояние, она осмелилась повернуть голову. И увидела его — воплощение своего ужаса. Он не преследовал её. Напротив, с каждым её шагом он будто отдалялся. В проёме двери, утонувшей во тьме, чернел его силуэт: он вальяжно стоял, не двигаясь, лениво опираясь на косяк, словно знал — спешить некуда.  Тогда Катя поняла: возможно, это и есть свобода. Она бежала по лесу, знакомому до боли — по тому самому, где проводила каждое лето с самого детства. Но теперь деревья смыкались над ней, тени казались чужими, а родные тропы больше не обещали спасения. Лес помнил её прошлое, но молчал о будущем. А потом — счёт без надежды: раз — резкая боль пронзила одну ногу, два — боль вспыхнула во второй. Катя рухнула на землю, судорожно вдыхая воздух, будто каждый вдох мог стать последним. Она обернулась — и увиденное было невыносимым. Обе ноги были прострелены чуть выше колен. Это должно было её остановить, но нет.  Кравц продолжала тянуться к спасению, не чувствуя ног. Пальцы скользили по земле, ногти ломались до мяса, когда она вонзала их в грязь и ползла вперёд, цепляясь за почву, будто та ещё могла её удержать. Будто это вообще могло ей помочь. Иван, в свою очередь, шёл вальяжным шагом, не спеша, присвистывая, с ружьём, небрежно перекинутым через плечо. Он даже не ускорялся — бежать было некуда, да и ползком далеко не убежишь. Всё происходило ровно так, как он и предполагал. У Кати не было ни единого шанса сбежать. Он усмехнулся. и убедился вновь, нет, он её не отпустит. Она — его вещь. Без права голоса, без права выбора. Пока что она этого не понимает. Но поймёт. Обязательно поймёт — когда боль вытеснит все иллюзии и эмоции, а страх станет привычным, как дыхание.  Свист приближался. Лёгкий, почти весёлый — неуместный, как смех на похоронах. Но Катерина ползла. Не потому что верила, потому что тело ещё не сдалось. Руки тянули её вперёд, оставляя в грязи рваные следы, будто она стирала себя о землю. Слёзы текли, смешиваясь с пылью. Мысль о том самом чертовом доме, который совсем недавно ассоциировался с самым теплым местом в мире — о тех стенах, о ныне запертых дверях — была страшнее боли. Туда нельзя, нет она туда не вернется, куда угодно только не туда. Слёзы текли сами собой. Было страшно даже допустить мысль о том, что с ней сделают, когда она снова окажется в этой клетке.  Её движения оборвались резко. Нога с силой вдавила её в землю, прижав к холодной, влажной почве. Воздух выбило из груди, мир сжался до тёмного пятна перед глазами. Катерина в последний раз дёрнулась, пытаясь проползти ещё хоть на сантиметр — бесполезно. Он был рядом. Слишком близко. Иван немного наклонился сложив руки на колене, той ноги, которой беспощадно вдавливал юное тело в землю, надавливая еще сильнее.  Металл коснулся затылка Кравц. От страха расправы перед глазами прошла вся жизнь. В мыслях было лишь одно — «Ну вот и все...» — Эти мысли были сладкими. Катерина в какой-то степени была рада, что все происходило именно так. Лучше она умрет быстро и безболезненно или почувствует боль лишь на секунду, чем будет находиться в доме этого животного, боясь засыпать и просыпаться рядом с ним. Но знала бы она, что у Ивана на нее были совершенно другие планы. Ружьё двинулось, медленно, почти лениво, он повёл им от затылка вниз по позвоночнику — по спине, всё ниже и ниже, словно намеренно растягивая мгновение, смакуя каждую секунду, в какой-то степени он ее дразнил, заинтересовывая — «Зачем он это делает?» —Холодный металл скользил по коже, оставляя за собой липкий след ужаса, пока не остановился на одном из пулевых ранений. — Ты, наверное, ещё не поняла, — тихо сказал Иван и дуло ружья резко вдавилось прямо в рану.  Воздух разорвал неистовый крик — хриплый, сорванный, почти нечеловеческий. Он взвился над лесом, ударился о стволы деревьев, эхом метнулся между ними и захлебнулся где-то в глубине чащи. Боль вспыхнула ослепляюще, мгновенно вытесняя всё остальное: мысли, страх, даже время. Остались только она, боль и густая, вязкая тьма, медленно подступающая изнутри, как прилив. Лучше бы он выстрелил ей в голову несколькими секундами раньше. Лучше бы лишил её жизни сразу. Любая смерть была бы милосерднее того, что она испытывала сейчас. — Ты – моя вещь, — продолжал Иван, углубляя дуло в рану, словно вбивая слова вместе с ним. — Ты – моя собственность. — Снизу его речь сопровождал истеричный плач – сдавленный, рвущийся, переходящий в судорожные всхлипы, — Ты больше не имеешь права думать, говорить, ходить или бегать. Не важно, — он делал паузы, отчётливо выговаривая каждое слово, — Всё это, отныне, ты можешь делать только с моего разрешения или же с моей прихоти — С каждым перечислением он выдёргивал дуло из раны и тут же вгонял его обратно, причиняя новую вспышку боли, ещё сильнее предыдущей. Мир Екатерины рассыпался на осколки. Звуки стали глухими и далёкими, словно доносились сквозь толщу воды. Она почти ничего не слышала – слова терялись, тонули, исчезали. Но одна фраза всё же прорвалась сквозь пелену боли и тьмы, впилась в сознание, как клеймо: «Ты моя собственность» – эти слова отдавались эхом в её голове.  Его собственость, его, и только его.  — Запомни одну маленькую, но безумно важную вещь, — сказал Иван отбросив ружьё в сторону и медленно опустившись на одно колено. Другой ногой он прижал тело девушки еще сильнее к мокрой, холодной земле, а затем без спешки перенёс давление выше – прямо на её голову, вдавливая щекой в грязь. Земля пахла сыростью и гнилью, забивалась в рот и нос, лишая воздуха. — Если ты всё-таки смогла сбежать, — продолжал юноша ровным, почти ласковым голосом,— это значит лишь одно — Он сделал короткую паузу, словно давая словам осесть и впиться глубже. — Я сам захотел этого. — Голос его оставался спокойным, пугающе уверенным – таким, в котором не было ни злости, ни спешки. Только холодное знание собственного превосходства. Кравц же хрипела, прижатая к земле его ногой. Каждый вдох давался с трудом, горло безумно жгло, голос был сорван, а в ушах стоял глухой звон. Он почувствовал, как под подошвой её лицо судорожно вздрагивает, и лишь тогда убрал ногу с её лица. Свобода оказалась обманчивой — воздуха хватило лишь на рваный, болезненный вдох. Иван наклонился и неторопливо похлопал её по щеке раскрытой ладонью — почти нежно, почти снисходительно. Этот жест был хуже удара. В нём не было злости, только холодное, унизительное подтверждение сказанного им ранее. Все, что он сказал, каждое слово – не было угрозой, они были железным фактами, с которыми, возможно, Кравц предстоит жить до самых последних дней и умереть с ними в голове. Он не сомневался в своих словах, более того, в его словах не сомневалась и сама Катерина. В данный момент ей было безумно обидно за происходящее. Свобода было ведь так близко, как так получилось, что она вновь в его руках? Как он попал в нее с такого дальнего расстояния? Он поймал ее как охотник животное. Как рыбак ловит золотую рыбку, обманывая ее блестящим пластиком. В ситуации с Кравц блестящий пластик был свободой. Той самой монящей свободой о которой было запрещено думать.  Все эти мысли роились в голове. Они медленно, как чёрная кровь, сочились сквозь трещины в её сознании. Катерина не думала связно: она лишь цеплялась за обрывки, точно утопающий за мокрые доски разбитого плота, пока висела на его плече, точно мешок с костями.  — «Он несёт меня, как тушу, не как живого человека.»— продолжала лениво размышлять Кравц. — «Как мясо, которое уже купили, уже обрекли, уже мысленно разрезали на части.» — Иван закинул её на плечо одним движением, едва договорив свои последние слова. Поднял легко, словно пушинку, — но без малейшей попытки сохранить хрупкую оболочку её тела. Ни осторожности, ни жалости: только мёртвая, деловитая сила. —«Почему так легко? Почему я вешу для него не больше, чем мокрая куртка?» — Иван шёл быстро, почти бежал, глотая ночной воздух оскаленными лёгкими. — «Жажда расправы или страх, что нас кто-то увидит?» — вяло шевельнулась мысль в её сознании, уже почти мёртвом от усталости. — «Может, я уже и правда почти пустая внутри — выжгли всё, что продолжало сопротивляться во мне.» —  Шаги его отдавались в её рёбрах, как удары кувалды по наковальне. Каждый удар рождал новую мысль — короткую, злую, обречённую.— «Если закричу –услышат? — Кравц могла бы закричать. Должна была бы, но горло словно обожжённая пустыня, голос давно вырван, а тело… тело стало чужим, тяжёлым, предательским. — «Кто услышит? — Даже если бы она собрала последние крохи воли — из груди вырвался бы лишь хрип, жалкий, как предсмертный вздох птицы, которую уже придавили сапогом. — «Собаки за заборами? Пьяный, что спит в подворотне? Фонарь, который и так уже смотрит на нас равнодушно, как на крыс, копошащихся под мусорным баком? » — честно говоря она и была той самой придавленной птицей, ведь на нее уже наступили и не один раз. — «Голоса нет. Горло — обугленный колодец. Из него можно только кашлять кровью да хрипеть, как подыхающая кошка, которую добивают носком ботинка.» — Тьма под веками качалась в такт его шагам. Она пыталась представить, что будет дальше. Картинки получались рваными, мутными, будто кто-то пролил на них чёрную краску. — «Кровать. Верёвка. Боль.» — С каждым ударом его обуви о бесчувственную землю Катерина всё отчётливее понимала: крик только усугубит. — «Может он сжалиться надо мной» — промелькнула сладкая, обнадеживаюшая мысль. — «Может, он просто отнесёт меня домой, запрёт в комнате и будет смотреть, как я медленно умираю лишь от одного его взгляда — день за днём, пока не останется только оболочка с пустыми глазницами...» — её мысли прервал хруст веток. И ведь хруст отвлек не только ее, но и парня. Иван судорожно мотал головой по сторонам. Не от страха, что их кто-то увидит – от страха, что не увидит незнакомца он. От страха, что не запомнит он лицо того, кто наблюдает за ними из глубины леса. —«Жажда расправы или страх, что нас увидят?» — размышляла Катя, — « А может, и то, и другое сразу. Может, он хочет, чтобы я кричала дабы проверить, кто в лесу третий лишний?» —  Её мысли оборвались резко, не плавно угасли — именно оборвались, оставив после себя обожжённый, дымящийся обрывок. Иначе, без стража на шевеления Вани, девушка реагировать не могла.  Парень небрежно, почти брезгливо сгрёб её с плеча и опустил на землю. Не поставил, не опустил — именно бросил, как мешок с мокрой землёй. Колени Катерины вновь заболели резкой, ноющей болью. Холодная хвоя впилась в ладони, в бёдра, в щёки — тысячи крошечных игл, равнодушных и безжалостных. Он присел перед ней на корточки — близко, слишком близко. Сердце сжалось от страха. Колени его почти касались её груди. Запах парня ударил в лицо, Катерина смогла даже их различить, словно животное, которое слышит запах опасности: пот, табак, металл, что-то кислое и живое, как запах зверя, который только что загнал добычу и теперь решает, с какой стороны начать есть, но с последним Кравц не угадала. Да, он все так же остается хищником, но сейчас его добыча где-то прячется не подалеку. Катя же остается на потом, на самый сладкий десерт. Иван пару раз мотнул головой – коротко, но резко, будто отгоняя комаров или проверяя, не звенит ли в ушах. Глаза его шарили по сторонам, вгрызались в чёрные промежутки между соснами, в те места, где тьма становилась особенно густой. Он искал. Не просто смотрел — именно искал: чужой силуэт, чужой фонарик, чужое дыхание, да хоть что-нибудь. Ему нужно расправиться с свидетелями. Катерина ясно видела это по тому, как напряглись его скулы, как сузились зрачки, как пальцы невольно сжались в кулак, а потом разжались — будто он мысленно уже держал нож или горло. А потом он повернулся, медленно. Слишком медленно. И посмотрел прямо в неё, не на лицо, в глаза. Взгляд его был слегка обеспокоенным, Катя и подумать не могла, что он может испытывать такое чувство. В нём не было ни злобы, ни жалости, ни даже того животного азарта, который она ожидала увидеть как обычно, в его глазах промелькнул на мгновение страх того самого зверя, кем она была и к сожалению остается. Кравц попыталась отвести взгляд, в ней явно проснулся инстинкт, последний жалкий остаток воли, но веки не слушались. Они дрожали, слипались от слёз и пота, а глаза всё равно оставались открытыми, прикованными прямо к его лицу. — Хоть один писк издашь — и пожалеешь, — прошипел Иван. В этом шепоте сталь звенела холоднее, чем лезвие ножа у горла. Он медленно поднялся, захватив ружьё одним плавным, почти ласковым движением, и не отрывая взгляда от её почти безжизненного тела, продолжил: — Я тебя не убью.., нет… — Иван говорил с паузами, а последнее слово он растянул, словно пробуя на вкус саму идею ужаса. — Ты будешь страдать. Я тебе это обещаю. — Ваня попятился назад тихими, осторожными шагами, точно хищник, который уже наелся и теперь просто наслаждается видом ещё трепыхающейся добычи и последними его словами стали — Я пробуду с тобой до последних твоих дней. Буду рядом, пока ты не сгниёшь от старости… А если не сгниёшь — будешь видеть перед собой моё гниющее тело. Будешь вдыхать запах того, кто завладел тобой. То есть… — Он сделал долгую, почти сладострастную паузу и отрезал : — …мой. — Резко развернувшись на носках, он исчез в самой глубине леса, равноценно тени среди теней, которая растворилась в чёрной хвое. Катерина застыла в полном ступоре. Её тело, и без того казавшееся мёртвым, теперь окончательно стало напоминать труп: ни вздоха, ни дрожи, только холодная, чужая оболочка, в которой когда-то проживала она. А знаешь.. — изниоткуда появившийся голос внутреннего Я, разбавил гнетущую атмосферу — Кричи сколько влезет – это все равно уже не имеет значения. —  и спустя маленькую паузу закончил свою мысль.  Признаться честно, Катерине явно не хватало того самого прямолинейного мнения, которое как всегда не кстати.  В данный момент Катю не задели слова внутреннего голоса. Нет. Все было как раз таки наоборот. Впервые в жизни Кравц была счастлива слышать его. За это тяжелое время и ноюшую боль в ногах  было счастьем услышать хотя бы кого-то кроме своего собственного голоса и голоса этого чертого Вани. — «Но он же сказал..» — слабо начала она, как тут же ее перебили, словно совсем не слышали: От тебя не убудет. Мучить вечно — скучно. И нет такого человека, которого нельзя было бы замучить до смерти. Возможно, это твой последний шанс на спасение. — Сердце Катерины сжалось. В этот раз внутренний голос был прав как никогда. Да страшно, да жестоко, но это правда. Возможно это твой последний шанс  Возможно, больше шанса выбраться на волю не будет. Да даже попытки. Нужно действовать.  Катерина собрала остатки воли, смешанной с животным ужасом, вдохнула — и уже открыла рот, чтобы закричать, как раненый зверь, которого живьём пожирают, как вдруг.. —Девушка!— .. её окликнули. Тихий, но звонкий шёпот раздался прямо за спиной. — Девушка, вы меня слышите? — не утихал чей-то мужской голос. Вдохнув сладкую надежду, Катерина, дёрнулась, перевернулась на бок — неловко, болезненно, ломая ногти о землю. Из-за густого кустарника выглядывал старик. Среднего роста, в выцветшей панаме и камуфляжной робе. В одной руке — толстая суковатая палка, в другой — чёрное ведро. — «Лесник. А если этот кто-то просто хотет, чтобы его приняли за лесника?»— довере ко всему во круг пропало. Незнакомец, хоть и был похож на доброго человека, но все равно внушал страх, после всего того, что с ней было. И вот, что странно.. Катерина хорошо знакома со всеми людьми с деревни, да даже в соседних деревнях много кого знает, но вот этого мужчину – видела впервые. — Слава богу.., живая! — выдохнул он с дрожащей улыбкой. — Давай руку скорее. Подползи ко мне. Я спасу тебя.— В глазах Катерины вспыхнула надежда – такая же отчаянная и слепая, как и во все предыдущие попытки побега. Катерина уже была потянулась, чтобы схватиться за мужчину, как тут же отпрянула и громким шепотом затороторила: — Нет… нет, нет! — зашептала она лихорадочно, а мужчина в свою очередь недоумевающе посмотрел на израненную девушку.— Бегите! Если он нас найдёт — убьёт вас! Меня он оставит, я нужна ему.. — Слёзы покатились по грязным щекам, стоило Катерине договорить последние слова. Старик нахмурился: — Я говорю тебе, руку давай! — приказал он уже жёстче, почти раздражённо, но с большим страхом, который и без того пытался скрыть дабы не напугать и так напуганную девицу. Мужчина был уверен в своих действиях. Хотел помочь бедной девушке совершенно не слушая то, что она говорила: — Пожалуйста.. — всхлипывая сказала Кравц, все так же пытаясь уговорить мужчину ее оставить — Уходите… не надо… — и даже в такую тяжелую минуту, девушка думала не о себе, а о другом человеке, который был совершенно ей не знаком. — Девочка, успокойся, я тебе помогу. Доверься мне.— вновь завел свою шарманку незнакомец. И девушка сломалась, протянула дрожащую руку мужчине. Он схватил её крепко, по-отцовски, и резко, но при этом аккуратно, с заботой потянул на себя. Его тело, неожиданно рухнуло сверху, придавив хрупкую девушку. В ту же секунду перед глазами Катерины открылась картина, от которой кровь застыла в жилах. Она не знает как давно, но за спиной, когда то уверенно стоявшего на ногах мужчинв, всего в одном шаге стоял Ваня. Он тяжело, яростно дышал, грудь вздымалась под темно-серой кофтой. Глаза его горели тёмным, почти безумным огнём. В них не было удивления. Только хищное, глубокое удовлетворение В прочем – как всегда. Он смотрел на неё так, будто весь этот спектакль был разыгран исключительно для неё, в какой то степени в глазах читалось «Наслаждайся». И тогда Катерина наконец поняла окончательно – надежды больше не было. Все его слова действительно были правдой, он ни разу не соврал и уж тем более не пытался ее припугнуть. Он говорил чистую правду.