Зайка

***

      Иван не двигался.       Из-за страха Катерина поздно заметила одну важную деталь – мужчине прямо в спину воткнут нож. На плече Ивана обидчего висело ружье, почему он его не использовал? Иван выбрал мучительную смерть старику. Он так хотел его наказать, чтобы тот впредь, только уже на небесах, не лез в чужие дела.        Иван стоял лишь в одном шаге – ровно в таком расстоянии, чтобы Катерина видела каждую деталь: как медленно поднимается и опускается его грудь, как ноздри раздуваются, втягивая с насыщением запах её страха, как пальцы чуть подрагивают  – не от волнения, а от предвкушения. Мужчина, придавивший Кравц всем своим весом, тяжело дышал ей в шею. От него несло прелью, мокрой шерстью и чем-то металлическим – кровью? ржавчиной? потом чужого мужчины? Девушка уже не различала. Всё смешалось в один тошнотворный букет. — Ну вот, — произнёс наконец Иван, убрав сдавливающую тишину и вырвав девушку из потока мыслей, и голос его был обманчиво спокойным, почти ласковым. — Сам пришла. Сам протянул руку прямо к смерти.  — Иван сделал один шаг вперёд. Земля под его ботинком хрустнула — сухая ветка, но заком больше походившая на кость. Мужчина дёрнулся, пытаясь подняться, но Иван вскинул ружьё одним плавным, отработанным движением. Ствол смотрел точно в центр затылок мужчины.  — Я бы тебе советовал не дергаться. — начал говорить Ваня — Ты же ведь на помощь пришел, ведь так? — он сделал паузу — Так вот знай, ей будет очень больно, если ты начнёшь ёрзать. — Мужчина замер. Его дыхание стало прерывистым, свистящим. Катерина чувствовала, как его сердце колотится через толстую куртку — быстро, панически, совсем не так, как у Ивана. У того пульс был ровный. Как метроном. Как будто он уже сто раз проходил эту сцену в голове. Девушка хотела обнять мужчину, но могла лишь держать его за руку. Она боялась, что обняв его Ивану сорвет крышу совсем. — Прошу.. Отпусти его.. — прохрипела Катерина, — Он никому.. ничего.. не скажет.. — Иван чуть склонил голову, словно разглядывая редкую бабочку под стеклом. — Напомни мне.. — сделал вперед шаг Иван, сократив посоеднее расстояние, что было между ними — Я разве тебе не запретил разговаривать? — Он перевёл взгляд на старика. —— А ты… Папаша.., ты.. просто подарок. — Иван присел на корточки — Неожиданный, причтный. Знаешь, сколько людей исчезает в этих лесах каждый год? Их никто не ищет и все знают об этом. Никто никого не находит, но все продолжают переться в это место — Старик всхлипнул – коротко, по-детски и кое как выдавил из себя: — Я… я просто… грибы… я не хотел…  — Знаю, — кивнул Иван почти сочувственно. — Но нет, ты просто хотел помочь, а она… Она приняла твою помощь – это в ее стиле так делать. Прекрасная девушка протягивает руку чуду, зная, что никакого чуда – нет. И хочешь знать, что будет дальше? — Катерина зажмурила глаза, прекрасно зная, что сейчас произойдет, но тут парень заговорил обращаясь к ней:  — Открой глаза, — тихо сказал Иван. Это точно был не приказ – просьба. Почти нежная, но Катерина не открывала. — Открой и смотри внимательно или ты хочешь, чтобы я это сделал мучительнее? — Пальцы старика вцепились в её запястье – не для фантомного чувства спасения, а для того, чтобы успокоить юную девушку. Он дрожал, знал, что на этом моменте его жизнь оборвется. Кравц чувствовала его дрожь через кожу. И тогда она открыла глаза. Иван смотрел прямо на неё. Не на старика. На неё: — Вот и умница — сказал он почти шёпотом. —  после этих слов Иван уже крепко держался за нож. От мужчины было слышно лишь дыхание – три разных ритма, три разных ужаса.   Все произошло резко, никто не успел даже вдохнуть для мольбы. Рука его метнулась назад – быстро, без замаха, как будто нож всегда там и лежал, вросший в поясницу старика, словно продолжение позвоночника. Лезвие вышло наружу с влажным, чавкающим звуком – мясо расступалось неохотно, с хрустом ломающихся хрящей и коротким, почти удивлённым всхлипом со стороны Катерины, про которую все забыли. Старик дёрнулся раз, второй — как рыба, выброшенная на лёд, — и затих, только рот открывался и закрывался беззвучно, будто он всё ещё пытался сказать «отпустите меня..». Иван перевернул тело на спину одним рывком — небрежно, как переворачивают мешок с мусором. Мужчина раскинул руки, панама слетела, обнажив седой, почти лысый череп, блестящий от пота и грязи. Глаза его были широко распахнуты, но уже не видели ничего — только небо между соснами, серое, равнодушное. Мужчина уже не дышал, он был мертв, но Ване этого было мало. В глазах Кравц открылась страшная картина, но она не смела не то, что произнести зотя бы один короткий звуе, кй было даже страшно открыть рот, на столько она боялась усугубить свою ситуацию : Все началось быстро. Нож входил и выходил — ритмично, с яростью. Сначала в живот — коротко, деловито, как будто Иван проверял, насколько глубоко лезвие войдёт в мягкую ткань. Потом выше — под рёбра, слева, справа, снова слева. Каждый удар сопровождался тем же самым звуком: влажный треск, короткий выдох воздуха из открытого рта Ивана, лёгкое чавканье, когда нож вытаскивали. Кровь не била фонтаном — она сочилась густо, тёмно, как машинное масло, растекалась по камуфляжной робе, пропитывала хвою под телом.  Катерина не кричала. Горло сжалось в одну обожжённую точку. Она только смотрела — не в силах отвести взгляд, не в силах даже моргнуть. Каждый новый удар отдавался у неё в груди, как будто нож входил не в чужое тело, а в её собственное, только глубже, медленнее и мучительнее. Иван работал молча. Иногда он останавливался — на секунду, не больше — вытирал лезвие о рукав старика, разглядывал, как кровь стекает по металлу тонкими чёрными дорожками, а потом продолжал. На шестидесятом или семидесятлм ударе (Катерина уже сбилась не в силах считать) старик был больше похож на фарш, нежели на человека. От него осталось только тело — рваное, избыточно открытое, как разорванный конверт, из которого вывалили всё содержимое. Иван наконец выпрямился. Дыхание его было абсолютно ровным. На лице — пара  капель пота. Только в глазах — то же самое пустое, почти мечтательное удовлетворение. Он повернулся к Катерине. Нож в его руке всё ещё капал. Медленно, тяжело. Каждая капля падала на хвою с тихим, почти ласковым звуком. — Видишь? — сказал он тихо, почти интимно. — Мне ничего не стоит убить человека, — он шагнул к ней, после чего присел на корточки рядом – так же близко, как тогда, в первый раз в лесу, почти сразу после выстрелов. Запах крови смешался с его собственным – табак, пот, железо. Такой же запах был у мужчины прямо в последние секунды его жизни. Катерина чувствовала его дыхание на своей щеке. — Теперь твоя очередь думать, — продолжил он, проводя кончиком ножа по её скуле – не нажимая, только обозначая линию.  — Кричать – делать себе хуже, бежать – глупо, но ты можешь выбрать. — рассматривая окровавленный нож, сделал многозначительную паузу Ваня, будто задумался «давать ли ей право на выбор?» — Думаю ты можешь выбрать, как долго это будет длиться. Можешь выбрать, сколько ещё тел я оставлю между нами, прежде чем ты успеешь понять, на сколько мои слова правдивы. —  Он наклонился ещё ближе, его рука обхватила русые волосы Катерины и подняла прямо к губам. Они почти касались её уха. — Или можешь просто… сдаться. Пожертвовать собой, своим телом. Прямо сейчас сказать вслух: «Я твоя». И тогда я, может быть, ни с кем больше не расправлюсь. — Катерина молчала. Не потому, что не хотела отвечать, а потому, что внутри неё уже ничего не осталось, что могло бы сформировать слово. Только эхо. Только этот запах. Только нож, который всё ещё был тёплым от чужой жизни. Иван же в свою очередь терпиливо ждал. Как человек, который владеет вечностью. Да и лес вокруг молчал. Все замолчали, дав ей тишину доя раздумья. Только вот лес всегда молчал. Он умел хранить тайны лучше любого человека.  Ответить Ване положительно, сказать то, чего он так ждет значило навсегда забыть про все то, что находилось за стенами того дома, в который он ее сейчас затащит. Но выхода не было, ответ нужен был прямо сейчас, Ваня дал выбрать, в котором был один и тот же исход: — Я.. Я.. твоя — еле выдавив из себя, наконец дала парню ответ Катерина. — Да.. — растекшись в улыбке промурчал Иван. — До старости. Твоей. Моей. — Иван улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого, — Ты моя. Каждая деталь в твоем теле, каждый твой стон. Все, что ты будешь слышать – это то, что я хочу чтобы ты слышала. — Катерина зажмурилась. Сильно. До боли в веках. Но темнота не спасала. Она только усиливала звуки: тяжёлое дыхание, шорох кофты Ивана, далёкий свист ветра в верхушках сосен. И ещё — этот внутренний голос, который теперь молчал. Совсем. Как будто и он сдался. Катерина смотрела в глаза Ивана и понимала, что шанса на спасение – нет.  Никогда не было. Была только темнота. И его голос, этот лес, который проглатывал крики уже сотни лет. И где-то очень глубоко внутри неё, в самом последнем, ещё живом уголке души, шевельнулась мысль — уже не надежда, не страх, а что-то холодное, окончательное: «Пусть я умру побыстрее». Потому что ждать смерти было еще более невыносимо.