Зайка

***

      Мысли Катерины застряли где-то в глубине разума.  Иван просто смотрел на неё ещё несколько секунд  после всего сказанного – долго, изучающе, будто проверял, не врёт ли она, не прячется ли за этими тремя словами последних осколок сопротивления. Потом медленно кивнул, словно поставил в уме галочку. — Хорошо, — произнёс он тихо после чего поднялся. Движение было плавным, почти ленивым. Потом вновь наклонился, схватил Катерину за предплечье одной рукой, а другой – за волосы у затылка. Не больно. Но крепко. Так крепко, что она сразу поняла: любое дёргание будет стоить ей кожи на голове. Он рывком поставил её на ноги. Колени подогнулись мгновенно – тело не слушалось. Ваня не дал ей упасть. Подхватил под рёбра, и резким движением запрокинул на плечо – точно так же, как нёс её в самом начале. Это чем-то было похоже на возвращение вещи на свое законное место. — Идём домой, — сказал он — Ты же явно соскучилась. — Ваея не ждал ответа. Просто повёл. Сначала шаг. Потом ещё. Боль в ногах отдавала с каждым его шагом, движением. Ружьё болталось у него за спиной, нож он сунул за пояс — но она знала: стоит ей дёрнуться сильнее обычного, и лезвие снова окажется у неё возле скулы, но на этот раз, оно спуститься ниже – к шее и пустит кровь юной девушки. Лес провожал их молча. Сосны стояли неподвижно, точно мёртвые стражи. Хвоя под ногами уже не шуршала — она чавкала, пропитанная кровью старика, которая тянулась за ними тонкой тёмной дорожкой. Катерина старалась не смотреть вниз. Но запах стоял везде. Металлический, сладковато-гнилостный, въевшийся в одежду Ивана, в её волосы, в кожу. Они шли долго, хотя конда она убегала, казалось, что отдалилась совсем на чуть-чуть. Солнце давно село, но луна не вышла — небо затянуло низкими, тяжёлыми тучами. Мир сузился до полосы света от маленького фонарика, который Иван включил на поясе. Жёлтый луч выхватывал корни, лужи, обглоданные кости мелких животных — и снова корни, снова лужи, снова кости. Всё повторялось. Как будто лес крутился вокруг них по одной и той же петле. Катерина уже не считала время. Она считала только дыхание Ивана за спиной — ровное, глубокое, уверенное. Её собственное дыхание было коротким, рваным, как предсмертный хрип. Иногда она думала, что сейчас потеряет сознание. Но каждый раз, когда в колени отдавалась новая вибрация шага, боль озватывала с новой силой и болезненно напоминала : ты ещё здесь. Ты ещё жива. И это было его решение. Решение Вани. Наконец впереди показался просвет. Не свет — просто менее густая тьма и дом, тот самый. Та же щелястая веранда,  дверь с ободранной краской, тот же диван на который она сеоа в первый день. Иван остановился у порога. Дверь скрипнула — знакомо, до тошноты. Внутри пахло так же, как всегда: сыростью, старым деревом, табаком и чем-то ещё — едва уловимым, металлическим, как привкус крови во рту после долгого крика. Он скинул её внутрь. Не сильно, но неотвратимо.  — Нужно прибраться в лесу, приду через минут сорок и ты уже должна лежать раздетая на кровати. Этого времени более, чем достаточно. — стальным взглядом смотрел на еле душащее тело Иван. — Ползи, как собака, которая знает, где ее место — Дверь за Иваном закрылась. Замок щёлкнул – громко, окончательно. Катерина лежала посреди комнаты, не двигаясь. Ноги дрожали от боли и холода. Руки висели плетьми, сил не было даже дышать, но нужно было собрать всю волю в кулак и ползти. Сорок минут – он дал ей безумно мало времени, хотя так может и не показаться. Впиваясь ногтями – теми самыми, что ещё хранили под собой чёрную землю и засохшую кровь старика, – Катерина ползла. Каждый рывок вперёд отдавался в ногах тупой, раскалённой болью, словно кто-то медленно проворачивал в каждой ране по тупому гвоздю. Она кряхтела сквозь стиснутые зубы, губы поджимались так сильно, что трескалась кожа, и на вкус выступала соль с привкусом железа. Больно. Очень больно. Две минуты – метр. Ещё две – ещё полметра. Ползти приходилось по-пластунски, на локтях, потому что встать на ноги было просто нереально.«Ползи, как собака, которая знает, куда ей место», – сказал он спокойно, когда втолкнул её в комнату и запер дверь.  Спустя минут пятнадцать Катерина ясно поняла: она не успевает. Не успевает доползти до той чертовой комнаты, в которой она проснулась сегодня утром. Не успевает уложиться в те невидимые, но уже ощутимые секунды, по истечении которых он придет. А если Ваня увидит, что она не выполнила его просьбу – у него кончится последнее терпение и  начинется что-то другое. Что-то, от чего даже воспоминание о ноже в спине старика кажется почти милосердным. И всё же она должна. Иначе будет плохо. Не просто больно – плохо. По-настоящему, необратимо плохо. Эта мысль – крошечная, колючая – впрыснула в кровь совсем маленькую, почти гомеопатическую дозу адреналина. Достаточно, чтобы пальцы перестали скользить по половицам, чтобы локти нашли опору, чтобы дыхание, вместо того чтобы срываться в панический всхлип, стало резким, злым и уверенным. И да, она поползла быстрее. Половицы скрипели под ней, как старые кости. В углу комнаты висело тусклое зеркало в облупленной раме — Иван специально не снимал его, хотя все остальные зеркала в доме были либо разбиты, либо завешены. Он оставил его именно в день их встречт. Он так хотел, чтобв она взглянула в зеркало и не узнала себя от всех причененных им  мук. Но теперь все было иначе, он хотел , чтобы она полюбила, когда она видела, как именно она выглядит сейчас: грязная, в рваном белье, с кровоподтёками на бёдрах и шее, с волосами, слипшимися от пота и чужой крови. Он считал, что правда – это самое важное и всегда должна быть любима. Катерина с низу вверх смотрела на зеркало, но слава бону не увидела в отражении себя, слишком высоко оно висело. Сейчас она бы точно не хотела видеть своё отражение, которое двигалось рывками, как раненое животное, которое ещё не решило — сдохнуть или драться до последнего. Она доползла до комнаты. Руки дрожали так, что еле как одна из них поднялась до ручки. Повернув её и толкнув дерево – комната встретила ее нежной прохладой.  Оставалось самое сложное – забраться на кровать.  Вложив все свои силы – те жалкие крохи, что ещё теплились в мышцах после ползания по полу, после леса, после всего, – Катерина преодолела последние метры от двери до кровати. Каждый сантиметр давался как отдельная маленькая война. Локти скользили по холодным половицам, колени оставляли влажные следы крови, дыхание вырывалось короткими, злыми всхлипами, которые она тут же глотала обратно, чтобы не выдать слабость самой себе. Кровать стояла у дальней стены от двери – старая, с продавленным панцирным матрасом и серым, застиранным до прозрачности пододеяльником. Не высокая. К счастью. Забраться на неё оказалось проще, чем она боялась: достаточно было ухватиться за металлическую спинку, подтянуться на дрожащих руках, переваливаясь через край. Она упала на бок. Матрас прогнулся под ней с тихим стоном пружин. Ткань пахла пылью. Катерина не шевелилась. Лежала и лишь пристально смотрела в потолок.  Это еще не все.  Осталась его последняя просьба: «приду через минут сорок и ты уже должна лежать раздетая на кровати.» Нет, это точно не просьба – это приказ. Её пальцы, всё ещё грязные под ногтями, сжались в кулаки, а потом медленно разжались. Катерина почувствовала, как горло сжимается, стараясь проглотить ком стыда. Она подняла руки к воротнику ветровки – той самой в которой приехала еще в самый первый день и так ее ни разу и не сняла. Теперь она была рваной, пропитанной лесом и кровью. Из-за черной ткани не видно крови, но она точно есть. Кровь – мужчины, который пожертвовал собой. Бегунок был маленький, так еще и мокрый от её потных, грязных ладоней. С каждой секундоц было труднее управлять руками – пальцы дрожали, но услышав как хлопнула дверь Катерина дёрнула сильнее, чем хотела – ткань треснула у шва возле молнии.  Ветровка соскользнула с плеч и упала на пол – тяжёлая, как мокрая тряпка. Под ней не было ничего, кроме тонкой майки, тоже грязной, с тёмными разводами под мышками и на груди. Катерина быстро стянула ее с себя приступив к штанам. Когда то серые штаны – теперь были полностью богровыми. Вместе с трусами стянутые с ног они уже покоились на полу. _____ Ваня вышел из дома, закрыв дверь с характерным звуком, пошел прочь не оглянувшись. Ключ он сунул в карман кофты, не глядя. Ночь уже полностью вступила в свои права: небо чёрное, без луны, только редкие звёзды пробивались сквозь низкие тучи, как трещины в старом потолке. Он не включил фонарик. Это ему не нужно. Этот лес он знал лучше, чем собственные ладони. Каждый корень, каждая ложбинка, каждый поворот тропы – всё было в нём как старая карта, которую он не раз перечитывал ногами.  Он шел быстро, но при этом шаги были ровные, почти бесшумные – ботинки ставились на ребро подошвы, чтобы не хрустеть ветками. Ружьё было скинуто еще дома, он шел на легке, ничего не висело за спиной, но нож – на поясе, уже вытертый и снова спрятанный в ножны. Руки свободны. Пока. Через двадцать минут он вышел в то самое место, где только что происходило все самое страшное доя обычного человека – не для него. Как упоминалось раннее в этом самом лесу захороненно больше ста тел и тело мужчины уже готово было пополнить их компанию.  Как и ожидалось – мужчина лежал там же, где Ваня его оставил: на спине, руки раскинуты, панама валялась в стороне, как сброшенная кожа. Кровь уже не текла – она застыла чёрной коркой на робе и на земле. Запах был густой, металлически-сладкий, но уже не резкий – лес уже начал его впитывать и перерабатывать.  Иван остановился в трёх шагах. Посмотрел сверху вниз на тело, которое смело тронуть его вещь. Он смотрел с отвращением, без малейшего сожаления, но сам Иван был с деловым спокойствием человека, который просто пришёл доделать работу. Он присел на корточки, проверил карманы старика: старый складной нож, пачка сигарет без фильтра, зажигалка, несколько мятых купюр, ключи на брелоке с облупившейся эмалью. Всё, что бвло аккуратно сложил в свой карман. Не из жадности – из привычки. Ничего не должно остаться, что могло бы дать имя, адрес, след. Затем Иван пришел на место где заметил мужчину, там, зарытый в кустарнике, лежал старый, мятый рюкзак. В рюкзаке мужчины  лежало все то, что было как раз кстати, будто рн готовился к встречи с Ваней.  Парень достал из рюкзака, моток тонкой, но крепкой верёвки и лопатку. Обвязал тело под мышками и через пах – крест-накрест, как упаковывают груз. Узлы двойные, проверенные. Старик был не тяжёлым – килограммов семьдесят, может, семьдесят пять. Иван перекинул верёвку через плечо и потащил.  Тело волочилось по тропинке, оставляя широкую тёмную полосу. Иван шёл задом наперёд, чтобы видеть, не зацепилось ли где, не оторвалось ли что. Иногда останавливался, поправлял верёвку, перехватывал поудобнее. Дыхание оставалось ровным. Ни капли пота на лбу. Он тащил тело глубже в лес – туда, где сосны стояли плотнее, где подлесок был гуще, где земля проваливалась в старые, давно заросшие ямы от вывороченных корней. Через сорок минут вышел к нужному месту: небольшой овражек, почти полностью скрытый еловыми лапами и заваленный валежником. Дно овражка было мягким – торф, мох, перегной. Глубина – метра полтора с небольшим. Иван спустил тело вниз. Оно упало с глухим стуком, перевернулось на бок. Он спустился следом. Достал малую сапёрную лопатку – складную, которая была в том же рюкзаке и начал копать. Работал методично, без лишних движений. Слой за слоем откидывал торф и землю в сторону. Яма росла быстро – земля здесь была рыхлой, податливой. Через некоторое время получилась могила: метр в длину, семьдесят сантиметров в ширину, метр двадцать в глубину. Достаточно. Он вытащил тело из оврага, опустил в яму на спину. Старик смотрел в небо пустыми глазами – уже не удивлённо, а просто отсутствующе. Иван спустился к нему в яму, наклонился и закрыл ему веки большим и указательным пальцами — коротко, почти нежно. Не из уважения. Из порядка. Мёртвые не должны смотреть. После того как вылез, начал засыпать.Сначала торф — мягко, чтобы не хрустели кости. Потом земля. Потом снова торф. Слой за слоем. Каждый слой он утрамбовывал ногой — не сильно, чтобы не оставлять глубоких следов, но достаточно, чтобы земля осела плотно. Когда яма сравнялась с поверхностью, он разбросал сверху опавшие ветки, еловые лапы, мох. Всё выглядело так, будто здесь никогда ничего не лежало. Только чуть более тёмное пятно — но через неделю-две и оно исчезнет под новой хвоей и дождём. Иван постоял минуту. Послушал лес. Тот молчал — как всегда. Потом развернулся и пошёл обратно. Совсем скоро он будет дома. Вымоет руки. Выкенет все вещи мужчины в уличный туалет, проверит, выполнила ли Кравц его просьбы, а после всех дел наконец ляжет рядом — спокойно, уверенно, как человек, который только что закончил обычную, рутинную работу. Потому что для него это и была рутина. Обычная, но впервые он шел домой с мыслью о том как скоро обнимет тзраненное тело. _______ Иван толкнул дверь плечом — она открылась подозрительно юез скрипа, а не как обычно. В комнате было темно, только слабый свет луны через щель в занавеске падал косой полосой освещая коридор.  Войдя в спалью парень прошел в глубь к окну, совершенно не обращая внимания на ногую девушку, которая лежала на его кровати. Резким движением закрыв шторв Ваня велючил свет. Катерина лежала на боку, обернувшись в подолеяльник, голая, как он и велел. Все веши разбросанны на полу, от входа в дом вплоть до кровати простилался кровянной след. Подойдя ближа и стянув с Катерины единственную ткань, что приерывала ее тело, он смогл отчетливее рассмотреть все её раны: кожа казалась почти синеватой – бледная, в мелких синяках и ссадинах, которые уже начали желтеть по краям. Раны не заживали, в них все еще находились пули. Катерина не спала – это было просто не возможно сделать. Дыхание было слишком неровным, слишком осознанным. Но она не шевелилась. Не пыталась прикрыться. Просто лежала, точно выполняя последнюю инструкцию: «Разденься и жди». Он присел на край кровати, не спешил. Смотрел долго — секунд тридцать, сорок. В его взгляде не было похоти. Было что-то гораздо более тяжёлое: удовлетворение собственника, который видит, что вещь наконец-то лежит там, где должна лежать, в том виде, в каком он её хочет видеть. Затем он вновь встал и  Катерина вздрогнула всем телом – мелко, почти незаметно, но он видел все. Он всегда всё замечал. Иван провёл ладонью по её плечу — не грубо, не ласково, а именно так, как проверяют температуру металла или дерева: ровно, без эмоций, просто констатируя факт. — Холодная, — сказал он тихо, будто себе под нос. Потом наклонился ниже. Одной рукой обхватил её под спину, другой — под колени. Поднял легко, без видимого усилия, как поднимают ребёнка или большую куклу. Кравц издала истошный крик от того, что Ваня задел глубокте раны от пуль. Тело девушки повисло в его руках — лёгкое, податливое, без сопротивления, не смотря на всю испытывающую ею боль. Голова её откинулась назад, волосы упали длинной тёмной завесой, почти касаясь пола. Она не обняла его за шею. Не вцепилась. Руки просто лежали вдоль тела, пальцы слегка подрагивали. Иван повернулся и понёс её к двери. Шаги его были ровными, неспешными — каждый удар ботинка о пол отдавался в её ранах, как далёкий метроном. Она чувствовала тепло его тела через толстую кофту на нем, чувствовала запах. Всё то же самое, что было в лесу, только теперь без крови неизвестного. Чистый, привычный запах хозяина дома.  Они прошли по коридору — узкому и пустому — и зашли в ванную. Дверь была приоткрыта. Внутри горела единственная лампочка без абажура — голая, жёлтая, тусклая. Свет ложился неровно, подчёркивая холодную пустоту помещения. Ванна была сухой и пустой. Иван неожиданно мягко, почти бережно, опустил юное тело в неё и включил воду. Пока ванна наполнялась, парень прошёлся по дому в поисках женского нижнего белья, пижамы и полотенца. Когда Ваня вернулся, вода уже поднялась почти до краёв, угрожая перелиться. Он выключил кран, а после слегка приподнял затычку, позволяя лишней воде уйти прочь. Отложив вещи в сторону, Иван опустился на одно колено к краю ванны, как можно ближе к хрупкой плачущей и трясущейся от боли – девушке. Ему было не зачем спрашивать причина ее слез, он знал – вода обжигает раны. Катерина сидела, держась за ноги, которые и без того болели. Вода доходила до груди. Она не смотрела на него. Глаза были опущены в воду – туда, где её собственное отражение дрожало и расплывалось. Парень поднялся, что снять с крючка маленькую вехотку – уже совсем старую. Иван присел на корточки рядом с ванной. Намочил её. Отжал. И начал мыть – медленно, методично, начиная с плеч. Движения были точными, без лишней силы. Как будто он чистил дорогой инструмент после работы.  — Ты это тоже заметила? — сказал спокойным голосом парень, не отрывая глаз от её кожи. — Когда ты не сопротивляешься, всё становится гораздо проще. —  губка скользила по её ключице, по груди и животу. — Сейчас я тебя отмою, обработаю раны. — продолжая намыливать женское тело, не унимался Ваня. — Затем, уложу спать и завтра ты снова будешь чистой, снова будешь моей. — Катерина не дёргалась, не плакала. Было страшно от его голоса, тембра, но все это мелочь по сравнению с вехоткой, которая проходит по каждой особенно болезненной зоне.  Видя все покорство девушки, Ваня наклонился ближе, поцеловал её мокрый висок своими сухими губами и сказал:   — Хорошая девочка, — нежно прошептал он. — Ты учишься на своиж ошибках, молодец. — В какой-то степени подбадривающе сказал парень, но Кравц молчала. Лишь дышала – коротко, поверхностно, стараясь не издать ни звука. Иван же в свою очередь смотрел на неё сверху вниз – спокойно, почти нежно. Для него это был ритуал, что-то похожее на изнасилование, но в первую очередь это было – возвращение вещи в идеальное состояние. Пока Екатерина тонула в клубке свох мыслей Ваня продолжал мыть ее – всё так же медленно, всё так же тщательно. Вода в ванне постепенно темнела от грязи, которую он смывал с её тела. Но Катерина уже не чувствовала разницы между грязью снаружи и той, что оставалась внутри. Она просто сидела и позволяла себя трогать. Отныне сопротивление стоило слишком дорого. А ждать — почти бесплатно.