Зайка

***

      Он закончил мыть тело Кравц. Всё было выверено: плечи, грудь, живот, бёдра, спина, ноги, даже стопы и пальцы на них. Он не пропускал ни одного участка, ни одной складки, ни одной раны. Так же не упуская момента он побрил девушку везде, где только можно, заставляя прогибаться в различных позах. Губка двигалась как кисть художника, который реставрирует старую картину: осторожно, но безжалостно к любому пятну. Когда вода стала почти чёрной, он спустил её полностью, оставив лишь тонкий слой на дне. Затем встал, взял заранее приготовленное чистое полотенце – большое, махровое, пахнущее стиральным порошком и начал вытирать девушку. Не торопясь, начиная с волос: собрал их в жгут, отжал, потом промокнул концы. Потом шея, плечи, грудь… Движения были такими же методичными, как и мытьё, только теперь сухими и чуть более тёплыми. Катерина сидела неподвижно, позволяя ему всё. Её зубы стучали не от холода, вода была тёплой, почти горячей, а от того, что тело наконец начало оттаивать, и вместе с теплом в него вползала боль, пульсирующая. Ее щеки наливались красным цветом из-за температуры воды, в которой была полностью распарена ее кожа, но знал бы кто, что от части щечки были красными из-за стыда. Он увидел ее полностью, увидел все то, что видела лишь мать в младенчестве. Безумно сильно ныли раны от пуль: все две были в ногах. Они кровоточили слабо, но стабильно – тонкие красные нити размывались в воде, а теперь, на сухом воздухе, снова начали сочиться. Иван заметил это мгновенно: — Потерпи, сейчас достанем пули и зашьём раны, — без эмоций констатировал он, проводя пальцем по краю одной из дыр. Катерина дёрнулась и затараторила, стоило Ивану попытаться приподнять её: — Стой, стой, стой! — быстро проговорила она, а затем выдохнула сквозь стиснутые зубы. — Можно я… можно я схожу в туалет? — Последние слова она выдавила из себя с трудом, ощущая их унизительность и стыд. Парень же и глазом не моргнул. Он молча помог ей сесть на унитаз и сразу же вышел из ванной. Уже закрывая за собой дверь, он ровно произнёс, что даёт ей три минуты – на всё про всё. Катерина сидела, мелко дрожа. Ей не хотелось в туалет – вовсе нет. Это было лишь предлогом, отчаянной попыткой выиграть немного времени. Оттянуть момент, когда всё начнётся. Когда станет по-настоящему больно. Когда боль обрушится на неё в полную силу. Мысли крутились одна за одной: умеет ли он вообще зашивать раны? Не сделает ли он ей настолько хуже, что даже придётся ампутировать ноги? Каждая лишняя секунда казалась спасительной, пусть и мимолётной.  Екатерина даже не заметила, как прошло время. Мысли путались, секунды растекались, теряя форму и смысл. Когда Иван снова вошёл в ванную комнату, она вздрогнула, будто его появление вырвало её из вязкого полусна. Он молча помог ей закончить, не задавая вопросов и не произнося ни слова лишнего. Затем он легко подхватил её на руки и понёс в комнату, где всё уже было приготовлено.  На кровати лежали сложенные полотенца – очевидно, на случай, если из ран начнёт сочиться кровь. Он уложил её тело поверх них, небрежно откинув полотенце, которое до этого хоть немного прикрывало Кравц. Кравц сидела потрясываясь, на тумбочке лежало всё необходимое: перекись, йод, бинты, вата, пинцет, ножницы, несколько ампул с антибиотиком, шприцы, медицинские нити и игла. — Лежи ровно, — скомандовал Ваня. Катерина послушно легла на спину. Иван присел на край. Сначала обработал раны перекисью: шипение, белая пена, резкая боль, от которой у неё потемнело в глазах. Она вцепилась пальцами в края кровати так сильно, что побелели костяшки. Он не успокаивал, не говорил «потерпи». Просто ждал, пока пена осядет, потом аккуратно промокал ватой, вытаскивал мелкие кусочки ткани и грязи пинцетом. Делал это без брезгливости и без жалости – как хирург, который оперирует уже мёртвого пациента, но всё равно хочет, чтобы швы легли идеально. Потом йод. Коричневые мазки вокруг ран – крест-накрест, чтобы не оставалось чистых участков. Катерина дышала часто, мелко, почти задыхаясь, но молчала. Только слёзы текли из уголков глаз. Не рыдания, просто непрерывный тихий поток. Иван ввёл антибиотик – в бедро, быстро и точно. Она даже не пискнула. Наконец бинты: сначала марля, пропитанная мазью с антибиотиком, потом плотный слой ваты, потом бинт – туго, но не пережимая. Он перебинтовал каждую рану отдельно. И только после взялся за пулевые ранения. Словно оставил это на сладкое. — Ни одна кость не задета. — сказал неожиданно Ваня словно хирург. Он узнал это, раздвигая пальцами края рваных ран и втискиваясь внутрь – не инструментом даже, а просто собственной ладонью, словно могильщик, который проверяет, достаточно ли глубоко уже вырыта яма. Прямо под спутанные, разорванные мышцы, туда, где плоть уже не сопротивлялась, а только слабо подрагивала, как остывающий язык зверя. Кости лежали нетронутыми – белые, гладкие, равнодушные. Ни трещины, ни перелома. Только мясо вокруг них было превращено в мокрую, бесформенную тряпьё. Катерина не кричала, ведь крик давно кончился где-то между первой и второй пулей, остался там, в том самом лесу, в который она бежала. Здесь, на этой кровати, из неё выходил уже не звук, а только воздух короткий и рваный, будто кто-то неумело выдавливал его из лёгких. Каждый раз, когда Иван входил все глубже пальцами, она дёргалась всем телом, но не от боли уже, а от какого-то животного, непроизвольного отторжения: тело знало, что в него лезет чужое, и пыталось вытолкнуть, хотя сил на это почти не осталось. Он вытащил руку. На ладони – тёмная, почти чёрная слизь, смешанная с кровью и чем-то ещё, что не имело названия. Вытер о полотенце, не глядя. Потом взял иглу. Нить уже была вдета – толстая, хирургическая, цвета старой ржавчины. Он не спрашивал, будет ли она держать себя в руках. Просто наклонился и начал. Первый стежок вошёл как нож в сырое тесто. Катерина выгнулась, рот раскрылся беззвучно, глаза закатились так сильно, что видны стали только белки, испещрённые лопнувшими капиллярами. Иван не останавливался. Второй стежок, третий. Каждый раз, когда игла выходила с обратной стороны, из ранки выдавливалась тонкая алая бусинка, скатывалась по бедру и падала на полотенце, уже совсем слегка пропитанное до бордового. Он стягивал края раны без малейшего колебания – ровно, туго, как будто зашивал не живое тело, а мешок, из которого вот-вот высыпется всё содержимое. К четвертому стежку она начала мелко трястись. Зубы стучали так громко, что было слышно даже сквозь её сжатые губы. Иван положил свободную ладонь ей на лоб – не для утешения, а чтобы зафиксировать голову, потому что она начала мотаться из стороны в сторону. — Лежи, — произнёс он тихо, почти ласково. Это «лежи» прозвучало как приговор, вынесенный много лет назад и только сейчас приведённый в исполнение. Когда вторая рана была зашита, он откинулся назад. Посмотрел на свою работу. Швы легли ровно, уродливые, но точные – как железнодорожные пути, проложенные через мёртвую степь. Кровь больше не текла. Только сочилась – медленно, устало, будто сама не верила, что ещё может течь. Иван встал, подошел к окну. Шторы были задернуты наглухо, но сквозь щель пробивалась тонкая серая полоса лунного света. Он постоял так несколько секунд, глядя в никуда. Потом обернулся. Катерина лежала неподвижно, дыхание все такое же резкое и поверхностное. Глаза открыты, но взгляд уже не здесь – где-то за потолком, за стенами, за всем тем, что ещё осталось от её жизни. Слёзы высохли, оставив на висках солёные дорожки, похожие на следы улиток. Он подошёл к ней обратно и наклонился. Провёл пальцем по её щеке — там, где кожа была ещё горячей от недавней воды и стыда. — Успокойся, — сказал он. Слова упали в тишину, как камни в колодец. А за окном начинался новый день, который был как и все предыдущие. Только теперь в этой комнате стало на одну зашитую рану больше. И на одну живую мертвеца – тоже.