Зайка

***

      — Иван выдавил немного заживляющего крема на пальцы. Он разогрел его между ладонями, прежде чем коснуться её кожи. Движения были неожиданно медленными, методичными. Подушечки пальцев скользили по свежим укусам на шее, по багровым отпечаткам на бёдрах, по воспалённым следам от ногтей, которые он сам же оставил несколько минут назад. Екатерина не шевелилась. Только неровное дыхание, с лёгким присвистом на вдохе выдавало, что она всё ещё здесь, в этой комнате. — Не напрягайся, — произнёс он почти буднично. — Мышцы сейчас сами начнут сводить, если будешь зажиматься. — Ваня провёл ладонью вдоль позвоночника, от затылка до копчика, будто разглаживая невидимую складку. Там, где кожа особенно горела, он задерживался чуть дольше, надавливая ровно настолько, чтобы она почувствовала давление, новую острую боль. Потом наклонился и поцеловал. Не укусил, а именно поцеловал самый глубокий рубец на левой лопатке. Тот, в который он только что вгрызался. Губы были прохладными после всего этого жара. — Где твое упорство? — сказал он тихо, почти себе под нос. —  И не притворяйся, что тебе понравилось. Ты перестала играть в сильную. Просто была.. — Екатерина наконец пошевелилась. Медленно, с ощутимым усилием, повернула голову вбок, чтобы видеть хотя бы его профиль. — А ты бы хотел, ведь так?  — голос у неё был совсем севший, словно после долгого крика в пустоту. — Ты бы хотел, чтобы я не притворялась? — Иван замер на секунду. Потом его рука снова легла ей на затылок и резко, без жалости, которой и не было, вдавил лицо Катерины в подушку. Пальцы запутались в слипшихся от пота волосах. — Ты уже притворяешься, — ответил он после паузы. — Остальное… — он пожал плечами, почти незаметно, — остальное я могу взять и без твоего согласия, я сломаю тебя на столько, что ты..  Станешь такой, что это будет уже не ты, а просто тело выполняющее все мои простбы, но знаешь.. Все таки мне нужна именно ты. — Иван вновь сделал паузу и усмехнувшись продолжил. — Мне нравится твое сопротивление, да и.. Скажи мне, если я не прав, но я уверен, что ты уже сама себя не узнаешь. — Кравц молчала долго. Так долго, что он успел закончить с кремом, закрыть тюбик, отложить его на тумбочку и лечь рядом – не обнимая, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела. — И ты прав, я не знаю, кто я после всего этого, — наконец произнесла она. Голос дрожал только на последних словах. — Я никогда не испытывала столько боли за всю свою жизнь.. — Иван повернулся на бок, подпер голову рукой. Посмотрел ей в лицо внимательно, без улыбки. — Я вижу тебя насквозь, — сказал он. — Я вижу как тебе невыносимо больно и страшно и мне это нравится. Я увидел то, как ты во мне нашла что-то хорошее, но эта мысль, как и мысль о побеге разбились на миллион осколков. — Он протянул руку и коснулся её нижней губы большим пальцем там, где кожа была искусана ею самой во время последнего оргазма. — Ты боишься, что однажды я отгрызу слишком много и от тебя ничего не останется. Екатерина посмотрела ему прямо в глаза. Зрачки всё ещё были огромными, но теперь в них читалось не только страх. — Я боюсь, что однажды мне это перестанет быть больно. И тогда… тогда я правда перестану быть собой. — Иван долго молчал. Потом наклонился и прижался лбом к её лбу. Дыхание у него было ровным и глубоким в отличие от её. — Если дойдёт до этого, — сказал он очень тихо, — я остановлюсь. Сам. Даже если ты будешь просить продолжать. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это. —  Она закрыла глаза. Одна слеза всё-таки выкатилась от страха. — я не допущу того, чтобы тыперестала чувствовать боль. Без нее в своем теле – ты мне не нужна. — Ваня отстранился ровно настолько, чтобы дотянуться до одеяла и укрыть её до плеч. Потом лёг на спину, заложив руку за голову, и уставился в потолок. — Спи, Кравц. Завтра будет болеть сильнее. Я принесу тебе палетку ибупрофена и чай и возможно не буду трогать тебя… Временно. — Екатерина свернулась калачиком, подтянув колени к груди. Впервые за весь вечер её дыхание стало выравниваться по-настоящему. А Иван лежал и слушал, как она хныкая засыпает и  думал, что, возможно, самый страшный момент для обеих ещё впереди. Не тогда, когда она закричит от боли, а тогда, когда однажды перестанет кричать вовсе. И что он действительно остановится, потому что придётся.