Зайка

***

      Все повторяется.       Снова абсолютная тишина, никакого контакта. Прошло всего два дня, выводы делать рано, но Кравц уже прекрасно понимает: если сейчас ничего не происходит — значит, дальше будет что-то откровенно аморальное.       После… после анала он очень внимательно осмотрел её, выискивая любые повреждения. Щёки девушки пылали густым, стыдным багрянцем. И ещё одна мысль, которая не покидала голову девушки — полное недоумение: когда, чёрт возьми, она успела пропустить момент, как над их кроватью появились наручники.       Они сидят за кухонным столом напротив друг друга. На тарелках — яичница, которую Ваня приготовил сам: местами слегка подгоревшая по краям, сухая, почти без сока. Вилки медленно царапают керамику, звук кажется громче обычного в этой тишине.       Внутренний голос не унимается, повторяет одну и ту же фразу, как заевшую пластинку:       Найди к нему подход, — Кравц старается не слушать. Сосредотачивается на том, как вилка цепляет кусок белка. Но голос всё равно пробивается, становится чуть громче:       Найди к нему подход, — Девушка сглатывает ком в горле — почти слышно, как он проходит. Взгляд снова падает в тарелку, на остывшую, уже скукожившуюся яичницу. Вилка лежит неподвижно, пальцы едва касаются ручки. Конечно она не сорвётся, дабы узнать его реакцию. Точно не сейчас. Ясное дело, что она не станет выпытывать, как он отреагирует, если она вдруг скажет что-то обычное, просто заведет с ним диалог. Не станет проверять, есть ли там хоть капля нормальной реакции — или только холодная, выверенная пустота. И уж точно не выдавит из себя ни одного ласкового слова. Ни «спасибо», ни «вкусно», ни даже «Вань…». Потому что каждое такое слово будет звучать как какое-то предательство. Своё собственное.       Ваня доел свою порцию первым — всегда так, будто еда для него просто топливо, а не удовольствие. Тарелка отодвинута в сторону, локти на стол, пальцы переплетены. Он смотрит на девушку не мигая, но и без особого выражения. Просто смотрит. Как на вещь, которая пока ещё работает нормально.       Кравц чувствует этот взгляд кожей, даже не поднимая глаз. Вилка наконец-то оживает — она ковыряет остатки яичницы, размазывает их по тарелке, делает вид, что ест. На самом деле в горле стоит кол. Найди к нему подход.       Голос внутри уже не просто повторяет. Он теперь звучит почти раздражённо, как будто она — глупая ученица, которая третий раз подряд не может решить одну и ту же задачку.       Кравц кладёт вилку. Тихо. Аккуратно. Металл едва касается керамики. — Спасибо, — произносит она вдруг. Голос выходит хрипловатый, после долгого молчания.       Ваня чуть приподнимает бровь. Это всё, на что он реагирует. Ни улыбки, ни «пожалуйста», ни даже «на здоровье». Просто бровь на миллиметр вверх — и снова та же спокойная, выжидающая неподвижность.       В какой-то момент девушка даже заненавидила себя за это «спасибо». За то, что оно вырвалось как попытка заговорить. За то, что прозвучало как-то нормально. За то, что теперь в воздухе повисло что-то, похожее на начало разговора.       Вот видишь? Ты что-то в нем шотнула. Думаю можно считать, что это хоть и маленький, но подход, — ехидно шепчет внутренний голос.       Девушка сжимает кулаки под столом так сильно, что ногти впиваются в ладони. — Было… вкусно, — добавляет она через силу, глядя куда-то в сторону его плеча. Не в глаза. В глаза смотреть нельзя. Там ничего человеческого не осталось уже давно.       Ваня молчит ещё секунду. Потом кивает — коротко, почти незаметно и немного посмеиваясь говорит: — Хорошо, что вкусно.       И всё.        Ни продолжения, ни вопроса, ни намёка. Просто «хорошо, что вкусно».       Парень встаёт, берёт свою тарелку, идёт к раковине. Включает воду. Звук льющейся струи заполняет кухню, заглушает даже мысли.       Кравц же остаётся сидеть. Смотрит на пустую тарелку перед собой. На жирные разводы от подгоревшего масла. На свои руки, которые всё ещё дрожат чуть-чуть.        Девушка точно знает: этот маленький кусочек «нормального» разговора — он уже лёг на весы. Девушка будет смотреть, не сорвётся ли он на нее, от какого-нибудь неправильного слова.       Вода в раковине перестаёт шуметь. Ваня вытирает руки полотенцем — медленно, методично, как будто это важная процедура. Потом вешает полотенце на крючок, разглаживает его края. Всё без лишних движений. Всё под контролем. Он возвращается к столу, но не садится. Останавливается за её спиной. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы она почувствовала изменение воздуха. Тепло его тела. Запах мыла и чего-то металлического — может, от наручников, может, просто от него самого. — Ты после того раза тихая, — говорит он спокойно. Не вопрос — констатация. Кравц не оборачивается. Пальцы на коленях сжимаются сильнее. Ногти уже почти до крови. — Устала, — отвечает она. Голос ровный. Слишком ровный. Как будто долго репетировала.       Ваня же молчит. Потом кладёт ладонь ей на плечо. Ни сильно, ни грубо. Просто лежит, тяжёлая и тёплая. Как предупреждение. — Устала — это нормально, — говорит он. — Главное, чтобы не злилась. А то меня это сподвигнет на продолжение — последнее предложение Иван прошептал прямо на ухо.       Катя чувствует, как по спине пробегает холодок. Не от его руки, а от того, что он сказал это так буднично. Как будто злость — это просто прекрасная приправа к ужину. — Я не злюсь, — врёт она тихо. Пальцы на её плече чуть сжимаются. Не больно. Или пока не больно. Просто как напоминание: он чувствует ложь. — Хорошо, — отвечает Ваня. — Тогда давай уберём со стола вместе. А потом… — он делает паузу, будто подбирает слова, хотя она знает, что он их уже давно подобрал, — потом полежим. Просто полежим. Без всего.       Кравц закрывает глаза на секунду. «Просто полежим» в данный момент от него звучит как приговор. Потому что после «просто полежать» всегда бывает что-то ещё. Наручники. Его руки. Его взгляд, который смотрит сквозь неё, как будто ищет, где она уже сломалась, а где ещё держится.       Девушка встаёт. Так медленно, ведь ноги еще чуть дрожат, но переосилив,  заставляет их слушаться. Берёт свою тарелку. Он сковородку. Они идут к раковине бок о бок. Как самая милая пара. Как будто ничего не висит над кроватью. Как будто он не маньяк. Как будто она не пленница, которая только что сказала ему «спасибо, как это вкусно» за подгоревшую яичницу.       Вода снова включается. Он моет свою тарелку. Она — свою. И в этом звуке льющейся воды она вдруг понимает одну страшную вещь: сегодня она уже сделала первый маленький шаг. Конечно хоть и маленький, но.. все равно. А парень в свою очередь это запомнил. И теперь каждая следующая минута будет проверкой: сколько ещё она сможет притворяться, прежде чем голос внутри перестанет уговаривать «найди подход» и начнёт кричать «беги» снова. Но бежать некуда. Катерина прекрасно помнит его слова. Помнит как он убил невинного человека, как глазом не повел. Над кроватью всё так же висят наручники. На всякий случай.

***

месяц назад

      Олег Владимирович Кравц уже неделю не спал больше трёх часов в сутки. Его кабинет на верхнем этаже старого особняка в Подмосковье превратился в штаб-квартиру отчаяния: карты, распечатки биллингов, скриншоты камер, списки номеров, которые обзванивали его люди. Всё впустую.       Катерина пропала в четверг вечером. Телефон выключился в 19:42. Перестал отслеживаться еще в городе. Как раз с этого момента его дочь не появлялась ни в одной из сети.        Олег поднял на ноги всех, кого мог: бывших сослуживцев из ГРУ, частные агентства, знакомых в МВД, даже пару людей из тех структур, о которых не говорят вслух. Обыскали квартиру парня девушки (чист), проверили преподавателей (тоже чисты), подняли всех. Никто. Ничено. Не видел. Ноль.       Вечером, когда дождь впервые не стучал по крышам, словно убедился, что уже и так превратил Москву в грязное месиво, в кабинете зазвонил телефон.       Олег схватил трубку на втором гудке. Тишина. Ни дыхания, ни шороха, ни даже фонового шума ветра. Только очень далёкий, едва различимый треск помех — как будто кто-то стоит посреди леса и просто держит телефон у уха. Связь держалась ровно 14 секунд. Потом гудки.       Олег медленно опустил трубку. Напротив него сидел его давний помощник и фактический начальник службы безопасности Андрей Геннадьевич Высоцкий — сухой, седой, всегда в тёмном свитере под пиджаком. — Отследили? — спросил Олег тихо. Андрей кивнул. — Да. Сигнал шёл из квадрата 47×32 по старой военной карте. Примерно 140 км от МКАД, северо-восток. Там ничего нет. Сплошной лесной массив, да бывшие торфоразработки, заброшенные после 90-х. Ближайший населённый пункт — деревня в 3 км, и то полумёртвая. Ни вышек, ни дорог нормальных. Только старые просеки да зимники.       Олег подошёл к окну. За стеклом — фонари, отражения фар на асфальте. — Четырнадцать секунд молчанки. Зачем звонить, если не сказать ни слова? — Андрей пожал плечами, но глаза его были внимательными. — Вариантов три. Первый — проверка: жив ли номер, отвечаешь ли ты сам. Второй — деревенские детишки шутят. А вот третий… — он сделал паузу, — третий — это был не голос, а место. Кто-то стоит там прямо сейчас и хочет, чтобы мы поняли: что кто-то сейчас нуждается в помощи, в той глуши.       Олег повернулся. — Ты думаешь, это про Катю? — Я думаю, что случайных звонков на этот номер не бывает. А если это всё-таки про неё… то они явно не требуют выкуп. Не угрожают. Не торопятся. Это хуже всего.       Олег вернулся к столу, сел, сжал виски пальцами. — Опять же — это и могла быть она. — Если это все таки они… почему именно лес? Почему не город, не промзона, не заброшка в пределах часа езды? Зачем тащить её в такую даль? — Андрей медленно выдохнул. — Потому что там тебя никто не услышит. Ни полицию, ни нас, ни даже спутники нормально не увидят. Если они хотят… — он не договорил, но оба понимали, что именно.       Олег посмотрел на спутниковый телефон, который всё ещё лежал на столе, как чёрная бомба с часовым механизмом. — Собирай группу. Не больше шести человек. Только те, кто ходил со мной в Чечню и на Кавказ потом. Никаких новичков, никаких болтунов. Выезжаем через три часа. Если это ложный след — потеряем сутки. Если это она… — голос дрогнул впервые за неделю, — то я не хочу, чтобы она ещё одну ночь провела там.        Андрей встал. — Олег Владимирович… если это действительно они — они ждут именно такого шага. Тебя одного, без оглядки, в лес.       Кравц горько усмехнулся. — А у меня другой выбор есть? А если это все таки она?       Он взял телефон, посмотрел на экран — пустой журнал вызовов, только один входящий, 14 секунд. — Пусть ждут. Я приду. — Нужна подготовка. Сейчас рано что-либо делать. — сказал Андрей.       За окном снег усилился. Где-то очень далеко, в чёрной февральской чаще, кто-то, возможно, всё ещё стоял с телефоном в руке — и молчал. Но знали бы они, что это был давний друг детства самого Олега. Они прообщались как раз до момента, как у мужчины появился спутниковый телефон в участке. Олег на всякий случай дал его Артему Анатолиевичу на всякий случай.       Прямо перед тем, как выйти из кустов — Артем Анатолиевич набрал этот номер. Симка была новая, зарегистрированная на внука. Когда Олег взял трубку — Артем не смог и слова выдавить, так как боялся расправы со стороны того высокого светлого парня.