Зайка

Встреча от лица Вани

***

      Тёмные, густые тучи висели низко, почти касаясь крыш, и только в паре мест рвались тонкие прорези — будто небо само подглядывало, затаив дыхание. Сквозь эти щели пробивался холодный, неестественно яркий лунный свет, хотя самой луны никто не видел.        Иван стоял за старым сараем, прижавшись спиной к мокрым доскам, и наблюдал. Он никого не ждал, но что поделать, если гости сами пожаловали. У парня в моменте проскачила мысль, что — это всего лишь паранойя. С его образом жизни и не такое мерещится. Но все таки, как объяснить то, что он ясно слышит приближающиеся аккуратные, маленькие шажочки и тихую ругань какой-то девицы. Что поделать? Раз незванный гость пришел, значит всё должно было случиться именно так. Нет, он не планировал это днями, не представлял каждую деталь.        Вдруг, двери распахнулись. Это она. Та самая Катерина, которая частенько присутствовала на фотографиях вместе с бывшей хозяйкой его нового дома. Девушка выглядела такой лёгкой, такой ничего не подозревающей.        Парень видел, как она вдыхает запах мокрой земли, как щурится от удовольствия. Иван усмехнулся в темноте. Идиотка. Такая беспечная..       Девушка остановилась, нервно оглядывая будку с порванной цепью. Да, точно.. Щенок. По поводу него — Иван даже не напрягался. Один удар — и тишина.       Ваня следил, как она шлёпает по грязи, ругаясь на свои кроссовки, вытирает их салфетками. Руки дрожат от раздражения — или от холода? Не важно. Скоро они будут дрожать по-настоящему.       Дом Саши — покосившаяся изба, идеальное место. Иван затаил дыхание. Ещё ближе. Она у двери, стучит как сумасшедшая, краска сыплется хлопьями. Кто бы мог подумать, что такие хрупкие кулачки могут так озверевше стучать. Иван едва не рассмеялся от такой картины.        Минуты две — и тишина. Никто не отвечает. Она отряхивает руки, замечает царапины, садится в кресло под навесом. Достаёт телефон, набирает номер. Пальцы барабанят по подлокотнику. Иван чувствует, как его сердце стучит чаще. Момент близко. Дождь заглушает его шаги. Он подходит сзади, медленно, опосаясь, что услышит.        Холодные, жёсткие пальцы вцепились в её волосы у самого корня — не просто схватили, а вдавили, будто хотели вырвать скальп вместе с кожей. Рывок был такой силы, что шея хрустнула, а позвоночник выгнулся против воли. Телефон выскользнул из мгновенно онемевших пальцев, ударился об угол ступеньки и издал короткий, жалобный треск — экран покрылся молнией белых трещин, подсвеченных последним умирающим светом.       Бедная девушка даже не успела вдохнуть для крика. Кулак пришёл горизонтально, как таран. Костяшки бьют точно в переносицу, чуть выше ноздрей, под идеальным углом.       Удар был такой, что её голова дёрнулась в сторону, как у марионетки, у которой перерезали нить. В ушах взорвался влажный хлопок, будто внутри черепа лопнул воздушный шарик, наполненный кровью. Не в челюсть, не в висок — именно туда, где тонкие кости носа переходят в череп, а хрящ ещё не успел окостенеть. Удар проходит сквозь мягкие ткани как нож сквозь масло. Нос ломается сразу — хруст, похожий на треск сухой ветки, почти неслышный снаружи, но внутри громкий, как выстрел. Кости носа (носовая и сошниковая) вминаются назад, хрящевая перегородка рвётся пополам.       Кровь взрывается фонтаном — не струйкой, а сразу двумя густыми потоками из обеих ноздрей, горячая, металлическая, заливает рот и подбородок за долю секунды. Голова дёргается назад с такой скоростью, что мозг не успевает за черепом. Он — тяжёлая, податливая масса в жидкости — сначала отстаёт, потом с размаху бьётся о заднюю стенку черепной коробки. В тот же миг происходит обратный рывок — череп останавливается, а мозг по инерции летит вперёд, ударяясь о переднюю часть. Это двойное сотрясение буквально за доли секунды. Ретикулярная формация в стволе мозга, получает мгновенный сбой. Нервные пути рвутся на микроуровне, аксоны растягиваются, кальций заливает клетки, электрическая активность гаснет как выключенный рубильник. Глаза закатываются. Зрачки расширяются до предела — чёрные провалы вместо радужки. Тело обмякает рывком, будто кто-то выдернул позвоночник. Сознание выключается мгновенно — не «плывёт», не «темнеет», а именно выключается, как лампочка под молотком.  Волосы всё ещё зажаты в кулаке — но теперь это просто пучок, свисающий из безвольной головы.        Иван смотрит вниз. Тишина. Только влажное бульканье в её горле — кровь стекает в трахею, и каждый вдох становится всё более хриплым. Моментальное отключение произошло. А теперь тикающие секунды до того, как мозг решит — включаться обратно или нет.       Ваня стоял над ней несколько долгих секунд — просто смотрел, как будто проверял, действительно ли девушка отключилась. Дыхание у неё было слабое, булькающее, с хрипом на каждом вдохе, но ровного ритма уже не было. Голова запрокинута, рот полуоткрыт, кровь из разбитого носа стекала по щекам двумя чёрными дорожками, смешиваясь с пылью и слюной. Глаза закатились так сильно, что виднелись только белки, подёрнутые красными прожилками. Руки безвольно свисали вдоль тела, пальцы чуть подрагивали — остаточная судорога нервов. Парень наклонился, не торопясь, но и без лишней нежности. Правая рука скользнула под её затылок. Пальцы подхватили череп, как берут тяжёлый арбуз. Левая прошла под колени. Ткань штанов была холодной и чуть влажной от бетона. Он подхватил её снизу, рывком поднял — тело сложилось пополам, как сломанная кукла. Голова откинулась назад, шея вытянулась в неестественной дуге, рот раскрылся шире.       Ваня выпрямился. Её вес — килограммов пятьдесят пять — для него был просто ничем. Он перекинул её через плечо, как мешок с картошкой: живот на его трапеции, голова и руки свисают вниз по спине, ноги болтаются спереди. Правая рука крепко обхватила её бёдра чуть ниже талии, левая придерживала колени, чтобы не сползли. Каждый шаг заставлял её тело дёргаться — безвольная голова хлопала по его лопатке, волосы мотались, кровь капала с подбородка на пол, оставляя тёмные пятна размером с монету.        Он прошёл через порог — старый деревянный дом скрипнул половицами под его ботинками. Дверь осталась открытой, холодный ночной воздух вползал внутрь, шевеля занавески. В прихожей пахло сыростью, старым деревом и чем-то кислым. Возможно, пролитым пивом, может, чем-то хуже. Света почти не было: только тусклая лампочка без абажура под потолком, жёлтая, мутная, отбрасывала длинные тени.       Ваня не включал верхний свет. Он просто прошёл дальше, неся её, как трофей. Как охотник тащит мертвую тушу.       Её руки слегка покачивались в такт шагам — пальцы иногда цеплялись за его куртку, но тут же соскальзывали. Из носа всё ещё текло — теперь уже тонкой струйкой, капли падали на пол с тихим «кап-кап». Дыхание стало ещё более поверхностным, с долгим, влажным всхлипом на выдохе. Он дошёл до комнаты в конце коридора. Комната внешне больше походила на какой-то сарай или гараж. В углу стояла старая кровать с продавленным мотрасом, покрытый мятым пледом. Ваня наклонился, хотел было сбросить тело туда. Но подумав, решил, кинуть девушку на пол. Все таки он будет находиться с ней в одной комнате. Его спальное место будет кровать, а уж точно не пол.       Катерина упала на бок, лицом вниз, одна рука запрокинулась за спину. Голова ударилась о подлокотник — глухо, беззвучно. Кровь из носа сразу начала впитываться в старую древесину, расползаясь тёмным пятном.       Ваня выпрямился. Посмотрел на неё сверху вниз.  На юное неподвижное, сломанное тело, на разбитое лицо, на медленно поднимающуюся и опускающуюся грудную клетку. Дыхание было, но слабое, прерывистое. Мозг всё ещё был где-то далеко в отключке, чёрной яме. Он не спешил. Просто стоял и смотрел. Как будто прикидывал, сколько у него времени, прежде чем она начнёт приходить в себя. Дверь в коридоре всё ещё была открыта. Снаружи доносился только ветер и редкий лай чей-то собаки где-то очень далеко.       Простояв так ещё несколько секунд, глядя на девчушку сверху вниз. Дыхание её было теперь совсем слабым — каждый вдох сопровождался тихим, влажным присвистом, как будто воздух проходил через забитую трубку.        Ваня медленно стянул с себя куртку — чёрную, потёртую, с засохшими пятнами чего-то тёмного на рукаве — и бросил её на спинку стула рядом. Затем присел на край кровати, которая жалобно скрипнула под его весом.        Девушка лежала в его ногах. Правая рука легла ей на затылок. Пальцы прошлись по слипшимся от крови волосам, раздвинули их. Левая рука скользнула вниз по её шее, остановилась на ключице. Большой палец лёг точно на яремную ямку — почувствовал слабый, неровный пульс под кожей. Пульс был, но медленный, как будто сердце решало, биться ли дальше. Он хмыкнул — коротко, почти беззвучно и сам не понимая к чему это было.       Ваня наклонился ближе. Его дыхание — тяжёлое, с привкусом табака и вчерашнего алкоголя — коснулось её лица. Парень провёл большим пальцем по её нижней губе, размазывая кровь и слюну. Губы были холодными, безвольными. Он слегка надавил, обнажая белоснежные зубы.        Все это время не было никакой пошлости или намека на нее. Парень просто сидел и смотрел, как будто изучал механизм сломанной игрушки.

Настоящее время

***

      Свет в комнате был серым и каким-то усталым — как будто небо тоже не выспалось. Екатерина проснулась около девяти, но не вставала сразу, в принципе она так делала всегда. Лежала, глядя в потолок, чувствуя, как ноют отдельные участки тела: копчик, внутренняя поверхность бёдер, низ живота, запястья. Боль уже не острая, а густая, тяжёлая, как будто кто-то всю ночь медленно вдавливал в мышцы свинцовые пластины.       Иван спал тяжело, с хрипом на выдохе. Рука по-прежнему лежала на её талии, такая тяжёлая и тёплая. Она осторожно приподняла его ладонь и выбралась из-под одеяла.       Встала как можно медленнее. Каждый шаг отдавался в ягодицах и в пояснице. Дошла до зеркала босиком и остановилась, вглядываясь в каждую деталь своего тела. Синяки на запястьях стали тёмно-фиолетовыми, с жёлтыми краями. На шее — уже не отпечатки пальцев, а размытое красноватое пятно. На плече зубы оставили почти идеальный овал, внутри которого кожа была лиловой. Ягодицы выглядели так, будто по ним несколько раз прошлись крупной наждачкой.       Катя долго стояла и смотрела. Потом провела ладонью по бедру — осторожно, почти без давления. Кожа отозвалась резкой вспышкой жжения. Екатерина тихо выдохнула через нос. Повернулась и пошла на кухню. Это был поистине рисковый поступок, хотя с другой стороны такой обычный.        На кухне было холодно. Пол под ногами словно лед, чутка обжигал хрупкие стопы и пускал по телу волну дрожи. Кравц налила воды в стеклянный чайник, включила. Пока вода грелась, стояла, обхватив себя руками, и смотрела в окно. Двор был пустой. Только ворона сидела на краше гаража и чистила свои черные перья.       Девчушка не сразу поняла, что уже несколько минут смотрит не на ворону, а на узкую металлическую калитку в дальнем конце двора. Та стояла приоткрытой — ровно настолько, чтобы между створкой и столбом пролезла ладонь. Вчерашний ветер, видимо, раскачал незакрытую щеколду. Сквозь щель виднелась та самая тропинка, по которой девушка бежала сломя голову, а после поплатилась за эту ничтожную выходку. Свобода лежала в тридцати метрах. Может, в двадцати пяти, если считать от порога.       Сердце стукнуло один раз, Так сильно, в самое горло. Потом ещё раз. Потом начало работать часто и мелко, как будто внутри завели крошечный, но очень злой моторчик.       Екатерина медленно опустила взгляд на свои руки. Пальцы были ледяные, даже несмотря на то, что она их сжимала под мышками. На левом запястье уже проступал тёмно-сиреневый браслет от вчерашнего. Она провела по нему большим пальцем, как можно осторожнее, будто проверяла, настоящий ли. Настоящий.       Чайник щёлкнул — вода закипела. Пар поднялся кверху, начал медленно стекать по холодному стеклу окна, оставляя за собой прозрачные дорожки. Катерина не двинулась. Вместо этого развернулась спиной к окну и пошла вдоль кухонного стола. Дойдя до дверного проёма остановилась. Положила ладонь на косяк.       Коридор был тёмным. Свет из кухни падал туда узкой полосой и сразу тонул в сумраке. Дальше, в конце коридора, виднелась та самая дверь комнаты.        Повернувшись назад — девушка увидела аналогичную картину, но совершенно другого характера. Эта дверь была совсем другой — всё такая же тяжёлая, дубовая, с двумя замками и длинной стальной цепочкой на крюке. Она не вела в ту комнату, где воздух пропитан страхом и чужим дыханием. Она вела наружу. К родителям, которые, наверное, до сих пор каждую ночь оставляют включённым свет в её комнате. К друзьям, чьи голоса в телефоне уже начали казаться воспоминанием из другой жизни. К колледжу, к запаху мокрых тетрадей, к лекциям, на которых она когда-то зевала и рисовала в полях конспекта глупые рожицы. К обыкновенному, такому желанному и теперь почти нереальному миру.       Всё было до ужаса просто. Нужно только лишь подойти, взять ключи, открыть замки, снять цепочку и шагнуть.       Дверь казалась такой огромной — гораздо больше, чем вчера или позавчера. Массивная, тёмная, с глубокими прожилками дерева, будто кто-то специально выбрал самую неподатливую, самую упрямую породу. Два замка блестели холодно и равнодушно. Цепочка висела расслабленно, как ошейник, который забыли застегнуть, а на маленьком деревянном столике справа, почти небрежно, лежали ключи. Черт возьми, они были такими обыкновенными, такими простыми, металлическими, с лёгкой патиной от чужих пальцев. Блестели в тусклом свете лампочки. В её положении это было так насмешливо, вызывающе обыденно. Словно говорили: «Ну же, чего ты ждешь? Мы здесь. Мы твои. Возьми же».       В этих двух металлических предметах, весивших не больше спичечного коробка, сейчас умещалась вся её свобода. Вся прошлая жизнь и всё будущее, которое она когда-то считала само собой разумеющимся. Девушка стояла неподвижно, продолжая глядеть на них. Сердце стучало где-то в горле — крупно, редко, болезненно. Пальцы на руках онемели, будто их окунули в ледяную воду. Она знала: стоит ей сделать хотя бы один шаг в сторону столика — и всё изменится. Навсегда и возможно без возврата.       Ключи лежали, продолжая сверкать прямо в глаза. Лежали и ждали так же, как ждёт открытая клетка, в которую уже никто не верит, что птица вернется.       Катерина представила, как подходит к двери, как берёт ключи, такие холодные, чуть липкие от чужих пальцев. Как вставляет ключ в верхний замок, а после поворачивает. И наконец слышит желаемый щелчок. А потом нижний и ещё один щелчок. Потом снимает цепочку, как можно медленнее, чтобы металл не звякнул. Потом открывает дверь и шаг, ещё шаг. Холодный воздух с улицы, тошнотворный запах сырости, сигарет — все это становится таким сладким вперемежку с ветром и свободой. Потом выйти за ограду и потом... Потом — всё.       Девушка представила лицо Вани, в этот момент. В момент, когда он поймет, что она сбежала. Наверно это была бы не злость, не ярость — нет. Скорее всего именно то, что она видела вчера ночью, когда он смотрел на неё в зеркале и говорил всякие сладкие словечки — вот это выражение вдруг исчезнет. И вместо него будет что-то пустое, очень спокойное и очень страшное. Катерина почувствовала, как по спине пополз холод — не от сквозняка, а изнутри.       Она сделала шаг в сторону кухни. А потом и вовсе быстро, почти бегом, вернулась к окну. Прижалась лбом к стеклу. Стекло было холодным, от стука ворона улетела. Дыхание вырывалось короткими облачками, запотевало стекло. Девчушка смотрела на калитку. Та всё ещё была приоткрыта. В щель теперь лез мокрый ветер и шевелил какую-то старую газету, прилипшую к столбу.       Екатерина закрыла глаза.       — «Я же могу», — подумала она. — «Могу прямо сейчас».       Мазохистка, тебе так нравится как тебя наказзывает папочка? — Последнее слово было словно выплюнуто. От такого высказывания сердце сжалось от страха и от осознания собственной никчемности.       И как бы не хотелось — тело не слушалось. Ноги, как и всегда в подобные моменты, стали ватными, будто кто-то вынул из них кости. Руки висели вдоль тела, тяжёлые и такие бесполезные. Кравц медленно сползла по стене на пол, села, обхватив колени. Прижалась затылком к холодному кафелю. И просидела так долго — пока чайник не остыл, пока пар не исчез с окна, пока по стеклу не начали стекать новые капли — уже не от пара, а от дождя, который наконец-то решился пойти по-настоящему.

***

      Иван проснулся от звука дождя. Встав пошел на кухню босиком и в одних спортивных штанах. Войдя в комнату, парню открылась такая картина: Екатерина сидела на полу у кухонного окна, спиной к стене, колени подтянуты к груди, руки обхватывают ноги так крепко, будто пытается удержать себя от распада. На ней была его старая чёрная футболка — та самая, с выцветшим логотипом, которую она когда-то взяла из шкафа, потому что «холодно». Футболка сползла с одного плеча, обнажив ключицу с лёгким синяком в форме полукруга — его пальцы вчера ночью. Волосы растрёпаны, несколько прядей прилипли к влажной щеке.       Ваня смотрела на неё долго, молча. Кравц словно почувствовала взгляд, такой давящий прямо в макушку и наконец подняла глаза. Медленно, как будто это движение стоило ей всех оставшихся сил.       Взгляд встретился со взглядом.       И в этот момент вся картина — девушка на полу, холодная кухня, дождь за окном, нетронутые ключи — стала вдруг невыносимо ясной, невыносимо честной.       Он сделал шаг вперёд, затем ещё один.       Она не отодвинулась, только чуть сильнее сжала колени.       — Я думал… — начал он хрипло спросонья и замолчал. Горло пересохло. В глазах Катерины было всё сразу: страх, усталость, тоска по чему-то давно потерянному.       Иван медленно опустился на корточки перед ней, чтобы их лица оказались на одном уровне.       — Ты осталась, — сказал он тихо.        Кравц моргнула, слеза скатилась по щеке, оставив мокрую дорожку.        — Я… не смогла, — прошептала она наконец. Голос был почти беззвучным.       Ваня остарожно протянул руку — медленно, давая ей возможность отстраниться. Но Катерина не отстранилась. Его пальцы коснулись её щеки, стёрли слезу большим пальцем.       — Все еще больно? — спросил он снова, как вчера перед сном. В ответ девушка лишь кивнула, как-то слабо и едва заметно.       И в этот миг картина, которая только что казалась застывшей, начала медленно оживать: дыхание стало ровнее, тишина — не такой гнетущей, а дождь за окном — просто фоном, а не приговором. Парень помог девушке встать. Кравц качнулась от того, что ноги затекли. Он придержал её за талию, дабы та не упала. Сладкая пара простояла так кще несколько долгих секунд — он и она, лицом к лицу, в холодной кухне, под серым светом. И впервые за долгое время ни один из них не знал, что будет дальше. Но оба знали: это уже не та картина, с которой всё начиналось. Или же так думал только он.        В голове Ивана вдруг один за другим, как вспышки в темноте, стали пробегать вопросы, с какой-то стороны даже болезненные в своей внезапной ясности.       Любит ли он её?       Не в том смысле, в каком любят в книгах или в кино — красиво, громко, с цветами и обещаниями. А вот так: грубо, неотвратимо, с привкусом собственной вины и странной, почти звериной нежности, которая просыпается только тогда, когда он видит её вот такой — сжавшейся у стены, с мокрыми ресницами и синяками, которые сам же оставил. Когда он смог дать себе слабину в этом? Влюбиться в жертву..       А она? Любит ли она его?       Или это вовсе не любовь, а что-то другое: привычка к страху, который со временем стал привычкой к его рукам? Может, она просто научилась жить внутри этой клетки так, чтобы не задыхаться? Или всё-таки есть в ней что-то, что тянется к нему не из ужаса, а из какой-то тёмной, непонятной потребности — той же, что вчера заставила её шептать «спасибо» сквозь слёзы? А если это и вовсе Стокгольмский синдром?       А могли бы они полюбить друг друга по-настоящему? Не в этом удушающем, искривлённом варианте, где каждый жест — одновременно и ласка, и угроза. А по-человечески: спокойно, без цепочек на двери, без ключей, которые лежат и ждут, без взглядов в зеркало, где отражение кажется чужим. Возможно ли это вообще после всей истории их знакомства?       И самый страшный вопрос, который он не решался даже мысленно произнести до конца: а вдруг она — его судьба? Не в романтическом, а в самом жестоком смысле: та единственная, кого он не смог и уже никогда не сможет отпустить. Та, без которой он теперь — неполный. Та, которая, возможно, тоже уже не сможет уйти по-настоящему, даже если дверь будет нараспашку.       Вопросы кружились, не находя ответа, только усиливая ту странную тяжесть в груди, которую он впервые почувствовал не как ярость, а как что-то близкое к тоске.       Он смотрел на неё — маленькую, упрямую, в какой-то части сломленную и всё ещё не сломленную — и понимал, что ни на один из этих вопросов у него пока нет честного ответа. Но знал другое: она осталась. И в его мыслях это уже было началом какого-то ответа.       Гром ударил внезапно — резкий, раскатистый, — и вырвал Ивана из омута мыслей. Он моргнул, отводя взгляд от её глаз — тёплых, манящих, слишком сладких и заплаканных, чтобы смотреть в них дальше без последствий.       Тоже посмотрел в окно и неожиданно доя двоих заговорил:       — Кофе будешь?        — Да. — аккуратно ответила девушка.       Девушка, будто являлась хозяйкой дома и сама предложила парню выпить, подошла к кухонному гарнитуру и достала две кружки. Движения были медленными, аккуратными. Когда потянулась за банкой с кофе, футболка задралась, обнажив низ спины. Иван увидел свежие красные полосы — следы от ногтей, свои собственные. Он протянул руку и очень легко, почти невесомо, провёл пальцами по этим полосам. Екатерина замерла от страха. Что будет дальше? Возбудит ли его это?       Но все так же продолжая удивлять, парень сказал девушке неожиданное:       — Прости, — Всё, что Екатерина смогла выдавить из себя в ту минуту, она выдавила. Сначала — медленный, почти незаметный кивок, от которого лишь чуть дрогнула прядь волос на мокрой щеке. Потом — глубокий, дрожащий вдох, словно она набирала воздух на самое последнее, решающее усилие. И тихо, но отчётливо произнесла:       — Я сама сказала «специально». — парень убрал руку.       Они пили кофе молча, стоя у окна. Оба смотрели на улицу. Потом Иван поставил кружку в раковину и произнёс, глядя в сторону:       — Сегодня я уезжаю до вечера. Дела в городе. — Екатерина резко повернула голову.       — Надолго?       — Часов до восьми-девяти. Может, позже. — Кравцкивнула.       — Ключи от входной двери останутся на столике в коридоре, — продолжил он. — Телефон — на зарядке в спальне. Если решишь уйти — уйдёшь. Я не буду запирать. Но слова мои надеюсь ты помнишь. — Катерина посмотрела на него внимательно. В голове словно эхом ударясь о череп пролетали слова «мои надеюсь ты помнишь». Сложно было не запомнить его угрозы с расправой, в случае, если она сбежит.       Он сделал паузу, а после продолжил:       — Но если останешься — вечером я хотел бы поговорить с тобой. По-настоящему, без… всего этого. — Екатерина молчит, метаясь в решении сбежать или остаться. Зная его он продумал все. — Ну в общем, весь день в твоём распоряжении. — договорив, парень пошёл в комнату переодеваться.       Екатерина же осталась стоять у окна. В груди было странно пусто и одновременно тесно. Она не чувствовала ни радости, ни ужаса. Только очень ясное, почти осязаемое ощущение, что сейчас решается что-то важное — и решает это она сама.        Через сорок минут Иван появился уже в куртке, с ключами, тихо позвякивающими в кулаке, и пошёл прямо к девушке — уверенно, без промедления, точно так и было задумано с самого начала.       Катерина, сама не понимая отчего, отступила на полшага. Внезапный холод сковал грудь, словно кто-то невидимый провёл по коже мокрой ладонью. Страх был такой необъяснимый, беспричинный — вспыхнул и тут же растёкся тонкой дрожью по рукам.       Но Иван лишь приблизился вплотную. Наклонился медленно, почти беззвучно, и коснулся её губ — так нежно, точно боялся, что она сейчас растает под его дыханием, как первый снег под мартовским солнцем. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но в нём таилась непривычная, почти пугающая осторожность.       Потом Ваня отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза.       Взгляд его, всегда резкий, всегда чуть насмешливый или отстранённый, теперь стал другим — глубоким, тёплым, словно в нём отражалось что-то очень старое и очень хрупкое. Словно за одну минуту в нём проснулась та часть души, о которой он сам давно забыл или нарочно прятал подальше. Глаза, обычно холодные, как осенний металл, сейчас смотрели с такой тихой, почти болезненной лаской, что Катерине вдруг стало страшно от этой перемены сильнее, чем от любого крика или угрозы.       И тихо, почти шёпотом, одними губами, он произнёс:       — Наверное... я больше не хочу, чтобы ты боялась меня каждый день. Это… уже не то. — Екатерина медленно подняла глаза.       — А чего ты хочешь? — Парень долго молчал. Но все же набрав в легкие как можно больше воздуха, ответил почти шёпотом:       — Чтобы ты осталась не потому, что боишься уйти. А потому, что хочешь остаться.       Екатерина замерла словно статуя и ничего не ответила. Ваня лишь кивнул — будто и не ждал ответа. Повернулся на пятках и вышел. Дверь хлопнула. Щелчок замка. Тишина. Екатерина стояла посреди кухни ещё минут десять. Потом подошла к столу. Увидев ключи, она взяла ключи в руку. Но немного подумав, положила обратно. Затем пошла в спальню, легла на кровать лицом вниз и зарылась лицом в подушку. Так сильно хотелось плакать, но слезы не шли. Лишь грудь так ничтожно жгла. За окном начинался мелкий холодный дождь, давя на Катерину приняв решение как можно скорее.

***

      Екатерина пролежала так, уткнувшись в подушку, ещё час или два — время расплылось, как чернила в воде, и она не следила за ним. Дождь за окном усилился, превратился в монотонный шорох, который то успокаивал, то раздражал, как чьё-то чужое дыхание в темноте. Она перевернулась на спину, уставилась в потолок, где трещины складывались в какие-то нелепые узоры — то ли лица, то ли карты несуществующих стран. Ключи лежали в коридоре, дверь была буквально открыта, но она не ушла. Почему? Потому что хотела остаться? Или потому что страх уже стал частью мебели в этой квартире — привычным, как старый стул, на который садишься, не задумываясь. Ни один из вариантов, лишь один более менее приближен к правде. Катерина решила остаться, но нет, не на всегда. Если он прояляет такое доверие к ней сейчас, то и завтра ничего не изменится. Единственной преградой сбежать будет только его наличие в доме, но ведь это можно сделать и ночью. Нужно только заставить Ваню крепко спать, а дальше дело за малым.       В конце концов, голод выгнал её из спальни. Она прошла на кухню, открыла холодильник — внутри было пусто, только пара йогуртов да банка с чем-то неопределённым. Екатерина взяла йогурт, села за стол, но есть не стала. Вместо этого потянулась к телефону, который Иван оставил на зарядке.        Экран загорелся — пропущенные звонки от подруг, сообщения в чатах: — «Где ты?; Ты в порядке?; Катя, ответь!» — Девушка уставилась на них, пальцы замерли над клавиатурой. Что написать? — «Я в порядке, просто…» — Нет, это было бы ложью. — «Помогите?» — Но что будет потом? Полиция, вопросы, его ярость — та, которую она знала слишком хорошо.       Еле заметно дернув головой, избавившись от мыслей, Катерина отложила телефон, но в этот же момент он зазвонил — номер незнакомый был ей не знаком. Екатерина вздрогнула, как от удара, и, не думая, нажала «ответить». Голос на том конце был женским, деловым:        — «Здравствуйте, это колцентр МТС. Мы обзваниваем наших постоянных клиентов...»       — Извините... — Это было все, что смогла сказать Катерина, а после и вовсе сбросила. А что она бы сказала? Мошенники помогите мне? Ну и бред.       Сердце колотилось, как будто она только что говорила с кем-то важным. Скорее всего такое чувство было от того, что в первые за такое долгое время Катерина услышал хотя бы чей-то голос. Не Вани и не свой.       Девушка встала, чтобы убрать йогурт обратно, но банка выскользнула из рук — упала на пол, разбилась с противным хрустом, и белая жижа растеклась по плитке, смешавшись с осколками.        — Чёрт, — прошептала девушка, наклоняясь за тряпкой. Но в этот момент услышала ключ в замке. Дверь открылась раньше, чем ожидалось — часы показывали всего пять вечера. Иван вошёл, стряхивая дождь с куртки, и сразу увидел беспорядок на полу. Его взгляд потемнел, как небо перед грозой, — не тот тёплый, утренний, а старый, знакомый, от которого внутри всё сжималось в комок.       — Что это? — спросил он тихо, но в голосе уже сквозила та сталь, которую она ненавидела. Екатерина выпрямилась, тряпка в руках дрожала.       — Случайно… йогурт упал. Я уберу.       Но он уже шагнул ближе, и воздух в кухне вдруг стал густым, тяжёлым, как перед ударом.        — Случайно? — переспросил он, и в этом слове была насмешка, смешанная с чем-то тёмным. — Ты здесь одна, весь день, и первое, что я вижу — бардак. А телефон? Ты звонила кому-то? — Он кивнул на аппарат, лежащий на столе, экран ещё светился.       Екатерина замерла.        — Нет-нет... Я.. Только мне звонили мошенники, наверное? И все, а йогурт.. Я сейчас. — Что-то кольнуло в груди, что-то явно давало понять, чтобы она торопилась и все убрала.       Глаза Вани сузились.       — Случайно? — Голос поднялся, и она инстинктивно отступила, но спина упёрлась в стену. Оплошность была мелкой, глупой — какая-то жалкая разбитая банка, но в его мире такие вещи, как оказалось, всегда становились поводом.        Поводом для того, чтобы напомнить, кто здесь хозяин. Первый удар пришёл внезапно — не кулаком, а открытой ладонью по щеке, от которого голова мотнулась в сторону, и в ушах зазвенело.        — Ты что думаешь, — прошипел он, хватая её за руку и выкручивая так, что плечо пронзила острая боль.       — Если я оставил дом на тебя, то ты можешь тут все громить?  — Второй удар — в живот, не сильно, но достаточно, чтобы воздух вышел из лёгких, и она согнулась, хватаясь за край стола. Он не дал ей упасть — подхватил за волосы, рванул вверх, заставляя смотреть на себя. Лицо его было искажённым, но не от ярости одной — там мелькнуло что-то хищное, возбуждённое, как будто боль в её глазах была для него наркотиком.       — Пожалуйста… Ваня... — начала она, но он заткнул ей рот ладонью, толкая к стене.       — Заткнись. Знаешь, лучше просто замолчи. — Он сорвал с неё футболку одним движением, ткань треснула, и холодный воздух кухни обжёг кожу. Синяки от прошлых раз — ещё свежие, фиолетовые — проступили под его взглядом, и он провёл по ним пальцами, нажимая сильно, так что она вскрикнула.        — Ты видела себя в зеркало? Твое тело — суицидальное искусство, — пробормотал он, и в голосе не было ни капли нежности, только грубая, животная похоть.       Он развернул её лицом к стене, прижал телом, и она почувствовала, как он уже возбуждён — твёрдый, настойчивый, — от одной только мысли о её боли. Руки его скользнули вниз, рванули штаны, и она попыталась вырваться, но он ударил коленом под коленки, заставляя ноги подогнуться. — Не дёргайся, — рыкнул он, впиваясь зубами в плечо, так сильно, что кожа лопнула, и по спине потекла кровь. Боль была острой, как нож, и она закусила губу, чтобы не кричать, но слёзы всё равно хлынули.       Он вошёл в неё резко, без подготовки, без ласки — просто толчок, разрывающий, как будто хотел наказать не только тело, но и саму её суть. Ему самому было больно от этого. Но эта самая боль, была не простой, она была сладкой.        Каждое движение было грубым, без ритма, только сила и боль: он вдавливал её в стену, так что рёбра ныли, а руки его сжимали бёдра с такой силой, что ногти впивались в кожу, оставляя борозды.        — Зайка.., — бормотал он сквозь зубы, ускоряясь, и в каждом слове была не любовь, а владение, как у зверя над добычей. Он тянул её за волосы, заставляя голову запрокинуться, и кусал шею, губы, плечи — не целуя, а оставляя отметины, которые потом будут гореть и напоминать, — Так дрожишь, ну точно зайка...       Боль была везде: в растянутых мышцах, в разодранной коже, в том, как он нажимал на свежие синяки, усиливая их, как будто хотел, чтобы она кричала громче. Он засунул пальцы ей в рот, заставляя сосать, давя на язык, пока она не поперхнулась, и это только раззадорило его, что последовало грубому продолжению. Толчки стали глубже, жёстче, с каким-то садистским наслаждением.        — Больно? — спросил он хрипло, не останавливаясь. — Хорошо. Запомни это. — И когда она попыталась оттолкнуться, он ударил её по спине кулаком — не сильно, но достаточно, чтобы дыхание сбилось, и мир поплыл от боли.       Кульминация пришла для него быстро — он вдавился в неё последний раз, рыча, как животное, и кончил внутрь, не заботясь о ней, не давая даже шанса на облегчение. Она стояла, прижатая к стене, тело дрожало, боль пульсировала везде. В осбенности между ног, на коже, в голове. Кровь стекала по плечу, смешиваясь с потом, и она почувствовала, как слёзы жгут глаза. Без нежности — только это: грубая сила, извращённая похоть, где боль была не случайностью, а главной частью.       Он отстранился, застегнул штаны, и посмотрел на неё — не с сожалением, а с удовлетворением, как на вещь, которую только что использовал по назначению.  — Убери здесь, — сказал он спокойно, кивая на разбитую банку. — И потом приходи в спальню. У нас ещ разговор, помнишь? — И вышел, оставив её одну с этой болью, которая теперь казалась вечной, как дождь за окном.