Зайка

***

И свет во тьме светит 

и тьма не обняла его

но горе тому кто скроет

черноту свою 

под маской, ибо

Всевидящий зрит сквозь плоть

***

      Екатерина осталась стоять у стены ещё долго после того, как за Иваном закрылась дверь спальни. Пол под босыми ногами был холодным и липким от разлитого йогурта и мелких осколков. Она медленно сползла вниз, прижимаясь спиной к кафелю. Тело гудело одной сплошной болью — между ног жгло, плечо пульсировало от укуса, щека горела от пощёчины. Кровь из ранки на плече тонкой тёплой струйкой стекала по руке и капала на пол, смешиваясь с белой лужей.       Она смотрела на эту смесь и думала только об одном: «Как быстро всё вернулось».       Ещё утром он смотрел на неё почти с нежностью. Ещё утром говорил, что хочет, чтобы она осталась не из страха. А сейчас — снова зверь. Словно те несколько часов одиночества и её слабость в виде разбитой банки стёрли всю утреннюю хрупкость.       Катерина закрыла глаза. Слёзы текли молча, без всхлипов. Она уже научилась плакать так, чтобы не издавать ни звука.        И самое странное — в груди вдруг родилась боль. Она была сильнее любой телесной муки. Боль, рождённая таким унизительным, грязным отношением к ней. Чувство, будто внутри трепещут бабочки с крыльями, острыми, как ножи, — они бьются, стремясь разорвать её изнутри и вырваться наружу. Нет, это была не обида на жизнь. Это чувство было куда глубже и мучительнее — словно холодное, жестокое обращение со стороны того, кто будто бы должен был быть близким. В нём сквозило что-то до боли личное, почти интимное, как от раны, нанесённой любовником… хотя о любви не могло быть и речи.        То ли под напором чувств, то ли вспышкой внезапно прояснившегося рассудка в ней зародилась пугающая мысль: она начинает влюбляться в своего похитителя. В чудовище, которого она боялась до дрожи, но о котором не могла перестать думать. В хищника, что с пугающей нежностью вдыхает запах своей добычи, словно предвкушая миг, когда сможет её вкусить.       Опомнившись, через несколько минут Катерина заставила себя подняться. Ноги дрожали. Она взяла тряпку, встала на четвереньки и начала вытирать пол. Каждое движение отдавалось острой болью в низу живота и в спине. Осколки резали пальцы, но она не останавливалась. Убирала тщательно, почти одержимо — будто если пол будет идеально чистым, то и он успокоится.       Когда кухня снова блестела, она выпрямилась, опираясь на стол. Футболка была порвана, висела клочьями. Девушка стянула её через голову, поморщившись, и бросила в угол. Голая, в одних трусах, с новыми и старыми отметинами, она подошла к раковине, набрала холодной воды и плеснула себе в лицо. Потом посмотрела в маленькое зеркало над мойкой. Лицо было бледным. На левой щеке уже проступал отпечаток пятерни. Губа слегка разбита. Глаза — пустые, как у куклы, которой слишком часто меняли позу. — «Я могла уйти сегодня, — подумала она. — Ключи лежали. Дверь была открыта. А я осталась». — Эта мысль жгла сильнее любой пощёчины, оставляя на душе невидимые ожоги. Но всё, что приходило ей в голову прежде, упрямо твердило об одном: она не ушла вовсе не из страха перед ловушкой. Нет. Катя осталась, потому что сама этого хотела.  Девушка надела его другую футболку — серую, длинную, почти до середины бёдер — и медленно пошла в спальню. Каждый шаг давался с трудом. Между ног было мокро от него и от собственной крови. Она чувствовала, как это стекает по внутренней стороне бедра, и ей было противно и стыдно одновременно.       Иван сидел на краю кровати, в чёрной майке. Он курил, глядя в окно. Дождь всё ещё шёл, стуча по подоконнику. Когда она вошла, он не повернулся сразу. Только затянулся глубже, выпустил дым и наконец посмотрел на неё.       Взгляд был тяжёлым. Не злым — скорее усталым и каким-то изучающим. — Пришла, — констатировал он тихо. Катерина кивнула. Стояла в дверях, обхватив себя руками за локти. — Подойди.       Она послушно сделала несколько шагов и остановилась в метре от него. Он протянул руку, взял её за запястье и притянул ближе, между своих колен. Другой рукой провёл по её бедру вверх, под футболку, нащупал мокрую полоску на внутренней стороне ноги. Поднёс пальцы к глазам, посмотрел на кровь смешанную с спермой. — Больно? — спросил он почти равнодушно, и всё же в его голосе мелькнули едва уловимые оттенки, смысл которых девушка не смогла распознать. — Да… — прошептала она. — Хорошо, — Он вытер пальцы о её футболку и отпустил запястье. Потом откинулся назад, опираясь на руки, и посмотрел ей в лицо. — Ты ведь могла уйти сегодня. Дверь была открыта. Ключи лежали на месте. — Он глубоко вздохнул и, чуть помедлив, продолжил: — Но ты осталась. Почему?       Екатерина молчала. Горло сжалось. — Кать, я же спрашиваю, — голос стал жёстче. — Почему не ушла? — Не знаю… — наконец выдохнула она. — Я хотела, но... Но ноги не пошли.       Иван усмехнулся — коротко, без радости: — Не пошли или не захотели?       Девушка опустила глаза, словно прячась от его взгляда, но это не спасало — она всё равно чувствовала его на себе, тяжёлый, неотступный.       Ваня поднялся, и его тень легла на неё, делая её ещё меньше, ещё беззащитнее. Он положил ладонь ей на затылок — не сжимая, но достаточно, чтобы она ясно ощутила: он может сделать больно в любой момент. Но сейчас это прикосновение, вопреки всему, что бурлило в теле, казалось странно контрастным — и, к её удивлению, даже приятным: — Знаешь, что я думал, пока шел обратно? — его голос стал тише, почти задумчивым, от чего звучал ещё опаснее. — Что приду, а тебя не будет. — Его пальцы чуть сильнее легли на её волосы, удерживая, — И знаешь, что почувствовал, когда увидел тебя на полу с этой разбитой банкой? Не злость сначала, нет… — он медленно покачал головой, словно отбрасывая само это слово. — Нет, не злость… А облегчение. — Ваня наклонился ближе, и его дыхание коснулось её кожи. — Потому что ты всё ещё здесь. И ты — моя, — Его палец скользнул по нижней губе Катерины, размазывая тонкую линию крови, и это движение было почти нежным — если бы не то, что стояло за ним, — Но потом я увидел этот бардак… — в голосе появилась холодная сталь. — и понял, что ты до сих пор не усвоила главного. — Он чуть наклонил её голову, заставляя поднять взгляд. — Ты не гостья здесь. Ты не в гостях у меня. Ты — моя. И даже если я оставлю дверь открытой, даже если положу ключи у тебя перед носом — это ничего не меняет. — Пауза повисла между ними, вязкая, тяжёлая, — Это тебе понятно? — Катерина едва заметно кивнула, почти незаметно, будто надеясь, что этого хватит. Но парня явно не удовлетворил такой ответ, ведь следом девушка почувствовала как его пальцы чуть сжались, — Скажи вслух. — тихо, но безапелляционно. — Поняла… — её голос дрогнул, предательски срываясь на шёпот. — Повтори. — он произнёс это тихо, но в этой тишине было больше давления, чем в крике. — Я поняла… Я… я твоя. — слова давались тяжело, словно царапали горло изнутри, но, сорвавшись, повисли в воздухе, окончательно обнажая её уязвимость.       Парень удовлетворённо выдохнул, и в этом выдохе скользнуло что-то тёмное, почти ласковое. Он наклонился ближе, так, что его дыхание коснулось её кожи, обжигая, и почти коснулся губами её уха, оставляя между ними опасно тонкую грань: — Вот и умница. А теперь иди в душ. Вымойся. И приходи обратно. Сегодня мы будем разговаривать по-другому. Без криков, без ударов. Просто… поговорим. Я хочу понять, что у тебя в голове. А ты может, что у меня. — Он отпустил её и сел обратно на кровать. Екатерина еще некоторое время стояла и глупо хлопала глазками.  — В душ?.. — неуверенно переспросила Катерина, будто сама не верила в услышанное. — Тебя что-то смущает? — в его голосе скользнула тень холодного интереса, почти насмешка. — Нет… просто, одна?.. Без… — Екатерина замялась, сбившись, словно слова вдруг стали чужими. — Без тебя? Не как раньше?..       Он на мгновение задержал на ней взгляд — тяжёлый, нечитаемый, — и в этой паузе будто сжалось всё пространство: — Просто иди. — отрезал Ваня, резко обрывая разговор, будто захлопывая дверь не только перед ней, но и перед тем, что могло бы прозвучать дальше.       Катерина повернулась как солдатик и пошла в ванную, чувствуя, как по ногам снова стекает что-то тёплое и липкое. Закрыла за собой дверь, включила воду и встала в ванну под горячие струи тз лейки, не раздеваясь. Футболка мгновенно промокла и прилипла к телу. Она стояла долго, глядя, как розовая вода уходит в слив. И думала только об одном: — «Сегодня ночью. Когда он уснёт. Я всё-таки уйду. Потому что если останусь ещё на один такой день — я уже никогда не смогу».       Но даже думая это, она знала, что где-то глубоко внутри уже сомневается. Потому что часть неё — та самая тёмная, сломанная, которую он сам и вырастил — уже начала шептать: «Я — его вещь. Я его собственность.» — И, к её собственной тревожной растерянности, в какой-то момент осознание этого стало удивительно сладким.       Вода лилась, смывая следы, но не смывая главного — того тихого, липкого ужаса, который теперь жил в ней постоянно и назывался не страхом, а привычкой.

***

      Вода в ванне лилась почти двадцать минут. Екатерина стояла неподвижно, прижавшись лбом к холодной плитке. Горячие струи обжигали свежие царапины и укусы, но она старалась не обращать на них никакого внимания. Девушке казалось, что если стоять достаточно долго, можно смыть не только кровь и сперму, но и само ощущение его рук на своём теле. То Кате отчаянно хотелось, чтобы его руки снова и снова очерчивали контуры её тела — медленно, властно, как будто заново наносили на кожу карту принадлежности. То, напротив, возникало острое, почти животное желание взять грубую наждачку и стереть каждое его прикосновение до крови, до живого мяса, а после приставить холодный ствол ко лбу и одним выстрелом навсегда выжечь из памяти его запах, его дыхание, его голос.       Эта мучительная раздвоенность сводила с ума. Она бесила своей бессмысленностью и в то же время была странно желанной — как последняя ниточка, связывающая её с ощущением, что она ещё жива и способна что-то чувствовать.       С одной стороны, внутри клокотала ярость: ей хотелось вонзить нож ему между рёбер, глубоко, до самой рукояти, а потом бежать — сломя голову, не оглядываясь, туда, где кончается эта деревня, эта улица, этот дом, эта проклятая жизнь.       С другой — она мечтала забраться к нему под кожу, уткнуться лицом в грудь, вдохнуть его запах и, ослепнув от собственной слабости, поверить, что весь этот кошмар когда-нибудь закончится. Что однажды утром она проснётся уже не пленницей, а женщиной, которую любят. Что боль сменится нежностью, а страх — тихим, тёплым счастьем рядом с любимым мужчиной.       С любимым.       Это слово она мысленно произносила почти шёпотом, боясь, что даже внутри себя произнесёт его слишком громко — и оно рассыплется, как дешёвое стекло.       Когда она наконец вышла из ванной, завернувшись в большое серое полотенце, Иван уже лежал на кровати, закинув одну руку за голову. Свет был приглушён — только маленькая лампа на тумбочке. Он не курил, не смотрел в телефон. Просто ждал: — Ложись, — сказал он спокойно. —Девушка послушно подошла и легла рядом, оставив полотенце на себе, словно тонкую стену. Иван повернулся на бок, лицом к ней. Несколько секунд просто смотрел. Потом протянул руку и медленно провёл пальцами по её мокрым волосам, убирая прядь со лба. Жест был неожиданно мягким. — Расскажи, о чём думала весь день, — тихо попросил он. — Только честно. Без «не знаю» и «ни о чём».       Екатерина молчала долго. Губы дрожали. — Я думала… что могла бы уйти. Ключи лежали. Дверь была открыта. Они меня манили как никогда. — И? — И ничего. — Иван кивнул, будто именно этого и ожидал. — Почему? — девушка закрыла глаза.  — Потому что испугалась. — Голос у неё сорвался. Иван не перебивал. — И ещё… — она сделала судорожный вдох, — я подумала, что если сегодня останусь, то завтра ты снова будешь… таким, как утром. Когда сказал, что больше не хочешь, чтобы я боялась. Мне показалось… что может быть по-другому.       Иван молчал. Потом тихо спросил: — А сейчас? После того, что было на кухне… всё ещё кажется, что может быть по-другому? — Катерина открыла глаза и посмотрела на него. В полумраке его лицо выглядело почти незнакомым — усталым, с тёмными кругами под глазами. — Нет, — честно ответила она. — Сейчас кажется, что ничего не изменится. Ты всегда будешь меня бить, когда разозлишься. А я всегда буду молчать и убирать за собой.        Он усмехнулся — горько, без злости: — Ты права. Я разозлился из-за какой-то ерунды. Из-за разбитого йогурта как будто это важно. — Он провёл ладонью по своему лицу. — Знаешь, что самое страшное? Я видел, как ты смотрела на меня, когда я вошёл. Ты словно уже ждала удара. Даже до того, как я открыл рот. Значит, я сам тебя этому научил.        Екатерина не ответила. Просто лежала и слушала его, как и это делал он сам.        Иван придвинулся ближе, но не трогал её, только дышал рядом: — Я не хочу тебя отпускать, Катя. Не могу. Когда я представляю, что тебя здесь не будет… внутри всё пустеет. Как будто мне отрежут кусок. Но я и дальше так не могу. Ты уже не кричишь, не сопротивляешься по-настоящему. Ты просто… ломаешься потихоньку. А мне это уже не нравится. — Он замолчал на несколько секунд, потом продолжил почти шёпотом: — Сегодня я оставлю дверь открытой. И завтра тоже. И послезавтра. Ключи будут лежать на том же месте. Телефон — заряженный. Если захочешь уйти — уходи. Я не буду тебя искать. По крайней мере… первые дни. А потом… не знаю. Может, и буду. Но сейчас я хочу, чтобы ты сама выбрала. Не из страха. Не потому что «некуда». А потому что решила остаться. Да, я знаю как все это смешно звучит. Твоим освобождением я подписываю себе смертный приговор, но.. Да.. Я это понимаю.       Катерина повернула голову и посмотрела ему в глаза. В них не было привычной насмешки или ярости. Только странная, тяжёлая усталость и что-то ещё — почти мольба: — А если я уйду? — спросила она еле слышно.       Иван долго молчал. Не ошарашенный ее ответом, нет. Пытался прочесть эмоции на ее лице, чего она действительно хочет? Что находится в ее маленькой черепушке? — Тогда я останусь один с этим всем. С тем, что я с тобой сделал. Что делал с другими. И буду думать, почему ты всё-таки ушла. Может, это и правильно. Может, так и надо. Буду ждать когда за мной приедут. — Он протянул руку и очень осторожно коснулся её щеки — той самой, на которой уже наливался синяк. — А может и сразу побегу за тобой и за волосы, вырывая скальп притащу обратно. Но знаешь, если ты останешься… Я бы хотел чтобы мы.. Да, мы попробуем по-другому. Без цепочки на двери. Без наказаний за каждый вздох. Я не обещаю, что у меня получится. Я вообще мало что умею обещать по поводу милосердия, но я попробую.       Екатерина почувствовала, как по щеке снова покатилась слеза. Она не вытирала её: — Я устала, Ваня, — прошептала она. — Очень устала бояться. Ты украл меня, бил, насиловал.. Мне больно. — Знаю, — Он придвинулся ещё ближе и обнял её — не сильно, не властно, а так, словно боялся, что она сейчас рассыплется. Девушка не отстранилась. Просто лежала, уткнувшись лицом ему в грудь, и слушала, как бьётся его сердце — быстро, неровно. Впервые он предстал перед ней не монстром, а человеком. — Знаю, Катя, знаю. — он ласково гладил девушку по голове, нашептывая нежности. — Спи, — сказал Ваня тихо. — Завтра будет новый день. И дверь, так же как и сейчас, будет открыта. Решай сама.       Свет он не выключил. Оставил гореть тусклую лампу, будто понимал, что в полной темноте ей будет ещё страшнее.        Его перемены в настроении меняли все до основания. Мысли так и лезли в голову, но все так же неопределенные — «Осознал ли он все, что делал? Вряд ли.»       Екатерина лежала неподвижно, чувствуя тепло его тела и тяжесть его руки на своей талии. Боль между ног постепенно притуплялась, но внутри всё равно было пусто и холодно.       Она думала о ключе на столике в коридоре. О том, как тихо можно встать ночью, когда он уснёт глубоко. О том, как выйдет на улицу, как побежит по мокрым тротуарам, как позвонит кому-нибудь из подруг. Как начнётся новая жизнь.       А потом подумала о том, как он сегодня сказал: «Я не хочу, чтобы ты боялась меня каждый день». И о том, как он обнял её сейчас — почти по-человечески. — «Один день, — решила она про себя. — Ещё один день. Посмотрю, что будет завтра. Если снова начнётся то же самое — уйду ночью. А если нет… тогда подумаю». — Она закрыла глаза.       Дождь за окном всё стучал и стучал, словно отсчитывал последние часы чего-то важного.       Иван не спал. Лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как рядом тихо дышит девушка, которую он так сладко сломал, а теперь не знал, как собрать обратно. И нужно ли это?       Оба знали, что эта ночь — переломная. Но никто из них не был уверен, в какую сторону переломит.       Оба делали вид, что спят.

***

      На следующее утро солнце пробилось сквозь старые, выцветшие занавески неожиданно ярко и ласково, словно сама судьба решила подарить им этот хрупкий, почти сказочный рассвет. Золотистые лучи мягко легли на деревянный пол, согрели потёртые доски и осторожно коснулись спящих лиц, будто пытаясь стереть все вчерашние тени.       Екатерина проснулась первой. В комнате ещё витал лёгкий запах дождя и кофе, который она собиралась варить. Иван спал глубоко, на спине, одна рука закинута за голову, лицо полностью расслабленное, без привычной жёсткой складки между бровями. В этом утреннем свете он выглядел почти мальчишеским — спокойным, уязвимым, до чертиков красивым. Ни следа вчерашнего зверя. Сердце Кати сжалось от странной, осторожной нежности. Она лежала неподвижно несколько минут, просто глядя на него, и внутри, вопреки всему, шевельнулась тонкая, трепетная надежда — такая же хрупкая, как эти солнечные лучи.       Девушка тихо встала, накинула на голое тело его большую фланелевую рубашку, которая всё ещё хранила его запах — тёплый, мужской, чуть с ноткой табака. Босиком, почти бесшумно она вышла на кухню. Дверь в коридор была приоткрыта, ключи лежали на привычном месте, поблёскивая в утреннем свете. Так отчаянно пытались приманить к себе. Надежда на лучшее сыграла свою роль и девушка не прикоснулась к ним. Вместо этого поставила чайник, достала яйца, спелые помидоры, хлеб. Хотелось сделать всё красиво, по-домашнему: омлет с зеленью, свежий кофе, тосты с маслом. Как у тех самых ванильных пар из чужих историй — где по утрам смеются, целуются над столом и никто не боится разбить йогурт.       Когда Иван проснулся и вышел на кухню, запах уже наполнял весь дом — тёплый, уютный, манящий. Он остановился в дверном проёме, потирая заспанное лицо, и посмотрел на неё с непривычной, почти растерянной улыбкой: — Ты готовишь… — произнёс он низким, ещё хрипловатым от сна голосом. В этом коротком слове звучало настоящее удивление и что-то очень близкое к благодарности.       Катя обернулась, слегка покраснела и улыбнулась в ответ — робко, но искренне: — Подумала, что можно позавтракать вместе… нормально. Как все люди.       Иван подошёл сзади медленно, без привычной агрессии. Обнял её за талию осторожно, почти бережно, и уткнулся носом в её волосы, вдыхая запах шампуня и сладость ее кожи. — Пахнет невероятно вкусно, зайка, — прошептал он ей в макушку. — Спасибо.       Они сели за стол. Разговор шёл тихо, почти застенчиво. Иван рассказывал какую-то давнюю глупую историю из детства, как он будучи маленьким бегал по болотам и канавам вылавливая лягушек, а после расчлинял их. Не самый приятный разговор за едой, но не для них.        Катя слушала и иногда улыбалась — настоящей, живой улыбкой, от которой в груди становилось теплее. Он протянул руку через стол и мягко погладил её пальцы. Она не отняла ладонь. На несколько блаженных минут показалось, что вчерашний ночной разговор действительно что-то сломал в лучшую сторону. Что дверь открыта не только наружу, но и между ними появилась крошечная, трепещущая щель для чего-то нового. Утро было нежным, почти сладким — тем самым ванильным, о котором она когда-то тайком мечтала. Но хрупкое равновесие разбилось так же внезапно, как и началось.       Ничего не бывает вечно, ведь так?       Катя потянулась за солью и случайно задела локтем свою кружку. Та упала на пол и разбилась с резким, пронзительным звоном. Обычная дешёвая кружка. Ничего страшного в этом нет. Однако в глазах Ивана что-то мгновенно щёлкнуло. Тёплая улыбка исчезла, будто её никогда и не было. Лицо потемнело: — Блядь, ну можно аккуратнее? — резко бросил он, и голос уже был совсем другим — жёстким, раздражённым, опасно низким, но отдаленно сдержанным.  — Прости… я нечаянно, — тихо ответила Катя, чувствуя, как внутри всё леденеет. Она быстро наклонилась, чтобы собрать осколки. — Не трогай руками, не дай Бог ещё порежешься, — процедил он сквозь зубы и встал. Но вместо того чтобы помочь, просто стоял и смотрел, как она на четвереньках собирает черепки, в его рубашке, с растрёпанными после сна волосами.       Эта картина — она на коленях перед ним — словно нажала внутри него скрытый, тёмный рычаг. Волна злости и желания поднялась так быстро, что он даже не успел ей сопротивляться: — Встань, — сказал он тихо, но уже с той самой, знакомой до дрожи интонацией.       Катя замерла. Как можно медленнее, как моэно осторожнее, дабы не спровоцировать, подняла на него глаза, полные животного страха: — Ваня… мы же договорились… сегодня должно было быть по-… — Я сказал — встань. — она поднялась, чувствуя, как ноги становятся ватными.        Иван шагнул к ней, схватил за подбородок грубо, почти больно, и притянул лицо к себе: — Думаешь, не сбежала, решила один раз пожарила яичницу — и я теперь твой послушный мальчик? — прошипел он, глаза потемнели от ярости. — Ты моя, Катя. И будешь моей, пока я сам не решу иначе. И никуда ты. Не. Денешься.        Неистовый животный страх расползался по всему телу от головы до кончиков пальцев ног. Девушка попыталась отстраниться, но он уже толкнул её спиной к столу. Рубашка задралась. Иван рванул ткань вниз, обнажая её тело, и ударил — сначала хлёстко по лицу, потом тяжёлым кулаком под рёбра, заставив её согнуться от боли: — Нет… Ваня, пожалуйста… не надо… — всхлипнула она, кле выдавив из себя слова. Но он уже прижимал её лицом вниз к столешнице, одной рукой заламывая запястья за спину.       Ваня вошёл в неё резко, без всякой подготовки — грубо, глубоко, причиняя острую, раздирающую боль. Катя вскрикнула, но Иван только сильнее придавил её к столу и начал двигаться жёстко, яростно, с размаха. Каждый толчок сопровождался тяжёлым шлепком кожи о кожу и его злым, прерывистым дыханием. Ему тоже было больно. Чувство словно по члену водят наждачкой, но какова была эта боль сладкой..: — Хотела «по-другому»? — рычал он ей прямо в ухо, вбиваясь всё глубже. — А вот так по-другому не бывает. Ты остаёшься — значит принимаешь меня таким, какой я есть.       Катя пыталась вырваться, дёргалась под ним, но силы были слишком неравны. В какой-то момент, когда он чуть ослабил хватку, чтобы сменить угол проникновения, она собрала последние остатки сил, резко вывернулась, ударила его локтем в бок и вырвалась из его железных рук.       Голая, с горящими от слёз и пощёчины щеками, она бросилась к выходу. Схватила первую попавшуюся куртку — его тяжёлую зимнюю — и, не надевая, просто прижимая её к груди, рванула дверь.        Холодный утренний воздух обжёг кожу, как пощёчина. Катерина выбежала на крыльцо, потом по тропинке, босые ступни обжигало холодной влажной землёй и острыми камешками. Сердце колотилось так отчаянно, что казалось, вот-вот разорвётся. Ещё несколько метров — и она будет дальше, свободнее…       Но Иван оказался быстрее.       Он вылетел следом почти мгновенно — голый по пояс, в одних штанах. Догнал её через несколько секунд. С разбегу всем своим тяжёлым телом повалил на землю. Катя упала лицом вниз, больно ударившись коленями, локтями и грудью о холодную, мокрую после ночного дождя почву: — Куда, сука?! — прорычал он яростно, наваливаясь сверху всей своей массой.       Одной большой ладонью он крепко зажал ей рот, заглушая отчаянный крик, другой — грубо раздвинул её ноги. Не давая даже вдохнуть, он вошёл в неё снова — резко, жёстко, неистово. Земля холодила обнажённую грудь и живот, а он долбился в неё как одержимый, вбивая член до самого основания, снова и снова. Его бёдра звучно шлёпали по её ягодицам, пальцы больно впивались в щёку, полностью закрывая рот. — Ты моя… слышишь? Моя… — рычал он ей в самое ухо, продолжая яростно, безжалостно трахать лежащую на земле девушку.       Катя дёргалась, пыталась кричать в его ладонь, вырываться, но сил становилось всё меньше. Боль между ног была невыносимой, холод мокрой земли проникал в кости, усталость и безысходное отчаяние накатывали тяжёлой, тёмной волной. Перед глазами начало темнеть.       Последнее, что она почувствовала — его тяжёлое, горячее тело, его неистовые, животные толчки и обжигающее дыхание на своей шее.       А потом сознание, наконец, милосердно отключилось. Тело обмякло под ним — безвольное, беззащитное, сломанное.       Иван ещё несколько секунд продолжал двигаться, пока не кончил глубоко в неё с хриплым, злым рыком. Только тогда он заметил, что она больше не сопротивляется.       Он тяжело дышал, глядя на её бледное, грязное лицо, прижатое к мокрой земле, на размазанные по щекам слёзы, кровь из разбитой губы и его собственную сперму, медленно вытекающую между её раздвинутых ног. — Катя… — тихо, почти растерянно позвал он.       Ответа не последовало. Девушка лежала без сознания — голая, избитая, униженная — посреди холодной утренней земли, а солнце всё так же ярко и безжалостно светило над ними.

***

      Тьма обняла её устрашающе мягко и бережно, словно тёплый чёрный бархат, укрывая от холода земли и жгучей боли между ног. Сознание Катерины медленно погрузилось в глубокий, бархатистый сон, где не существовало ни грубых толчков, ни мокрой грязи, ни тяжёлого мужского тела, придавливающего её к земле. Только бесконечная, тёплая темнота, обволакивающая кожу, как ласковое дыхание.       Она шла босиком сквозь эту темноту — невесомо, почти плывя. Под ступнями не было ни пола, ни земли — лишь мягкая, шелковистая пустота, которая нежно касалась щиколоток. Впереди, очень далеко, мерцал приглушённый алый свет. Он постепенно приближался, наливаясь глубоким, пульсирующим красным цветом, пока не превратился в высокую, тяжёлую дверь — насыщенно-кровавого оттенка, будто вырезанную из живого сердца и полированного дерева.       Катя остановилась перед ней. Сердце билось ровно, спокойно, без привычного страха, который стал уже ее частью. Только тихое, трепетное ожидание. Она подняла руку, и пальцы коснулись тёплой, бархатистой поверхности. Дверь послушно поддалась, открываясь без единого звука.       За ней открылась комната, залитая мягким, тёплым красным светом. Воздух был густым, сладковатым, пропитанным ароматом ванили, мускуса и чего-то глубоко интимного, наверное даже запретного. Посреди комнаты стояла широкая кровать, застеленная блестящими красными шелковыми простынями. Они переливались и струились, словно жидкий огонь, нежно колыхаясь при каждом движении воздуха.       На этих простынях словно Бог лежал Иван полностью обнажённый.       Его сильное, рельефное тело расслабленно покоилось на алом шелке. Только тонкий кусок красной ткани небрежно прикрывал бёдра, оставляя открытой широкую грудь, крепкие плечи и чётко очерченный пресс. Кожа золотилась в красном полумраке, будто подсвеченная изнутри.       Когда Катя сделала шаг внутрь, Иван медленно повернул голову. Его тёмные глаза сразу нашли её, и на губах появилась мягкая, искренняя улыбка — без насмешки, без злости, только тёплая, почти мальчишеская нежность. — Катя… — позвал он тихо, низким, бархатным голосом, от которого по коже девушки мгновенно пробежала сладкая дрожь. — Иди ко мне, моя зайка. Не бойся, моя сладкая девочка.       Голос был ласковым, приглашающим. Без приказа как обычно — только настоящее, не животное желание и искреннее тепло.       Катерина сделала ещё шаг. Шелк под ногами оказался удивительно приятным — прохладным, скользким, ласкающим кожу. Иван приподнялся на локте, и красная ткань слегка сползла, обнажив край сильного бедра. Он протянул к ней открытую ладонь. — Подойди ближе, моя ласковая… — прошептал он мягко. — Я хочу тебя. По-настоящему хочу тебя, всем сердцем...       Катя подошла совсем близко. Иван сел на краю кровати, и его руки — большие, тёплые, но теперь удивительно нежные — осторожно коснулись её талии. Пальцы скользнули по коже медленно, почти благоговейно, словно он впервые касался чего-то на столько хрупкого и бесценного. Он провёл ладонями вверх по её бокам, обрисовывая каждый изгиб, каждую линию тела с такой лаской, что у девушки перехватило дыхание. — Ты такая красивая… — прошептал он, поднимая глаза к её лицу. Его пальцы продолжали двигаться — легко, трепетно, словно перышком водил по коже. Они прошлись по её животу, поднялись выше, обхватили грудь мягко, но уверенно. Большие пальцы нежно погладили соски, заставляя их затвердеть от этой неожиданной ласки. — Моя Катенька… Моя девочка...       Он притянул её ближе, и его губы коснулись её живота — тёплым, влажным поцелуем. Затем руки снова заскользили по спине — медленно, вниз, обхватывая ягодицы с такой заботой, будто он хотел запомнить каждую клеточку её тела. Пальцы легко массировали уставшие мышцы, снимая напряжение, которое она носила в себе долгие месяцы. Одна ладонь поднялась к её шее, большой палец ласково провёл по подбородку, стирая невидимые следы слёз. — Ну же.. Не бойся меня заенька, — прошептал он ей в кожу, целуя область под грудью. — Я хочу только любить тебя… медленно… нежно…       Его руки продолжали своё волшебство: одна скользила по внутренней стороне её бедра, поднимаясь всё выше, но без спешки и грубости — только мягкие, круговые движения, от которых по телу разливалось тёплое, сладкое томление. Вторая рука обнимала её за талию, прижимая ближе, чтобы она почувствовала тепло его груди. Иван уткнулся лицом между её грудей, вдыхая её запах, и его дыхание было горячим и трепетным. — Ложись со мной… — позвал он снова, голос стал ещё ниже, почти хриплым от желания. — Под этот шелк… Позволь мне целовать каждую твою царапину, каждый синяк… Я хочу, чтобы ты почувствовала, как сильно я тебя хочу… Хочу тебя всем сердцем.       Он осторожно потянул её за руку, приглашая лечь рядом. Когда Катя опустилась на красный шелк, ткань приятно холодила разгорячённую кожу. Иван тут же обнял её, прижимая к себе всем телом — но не властно, а бережно, словно боялся раздавить. Его руки снова заскользили по ней — по спине, по бёдрам, по ягодицам — длинными, ласкающими движениями, которые снимали боль и будили совсем другие ощущения. Пальцы нежно запутывались в её волосах, гладили затылок, спускались вниз по позвоночнику, оставляя после себя мурашки удовольствия. — Вот так… — шептал он, целуя её в шею, в ключицу, в плечо. — Моя девочка… Моя красивая, сломанная девочка… Я навсегда только твой, а ты... Готова ли ты быть навсегда моей? — Да… — робко прошептала Катерина, и её голос прозвучал в красной комнате едва слышно, почти как вздох.       Красный свет окутывал их обоих, а его руки продолжали ласкать её тело с такой заботой и желанием, что на мгновение Катя почти поверила — это и есть тот самый «другой» Иван, о котором она тайком мечтала.        Неужели это и есть то самое небытие?