Зайка

***

      Неужели это и есть то самое небытие?       Катя тонула в красном свете, как в тёплом вине. Каждое прикосновение Ивана отзывалось в ней сладкой, почти невыносимой дрожью. Его губы скользили по её коже медленно, жадно, будто он пытался выпить её всю — каждую каплю её страха, каждую слезинку, каждую затаённую мечту: — Моя… — шептал он хрипло, и голос его дрожал от сдерживаемого желания. — Наконец-то моя по-настоящему. — он прижал к себе девушку так сильно, что она почувствовала, как бьётся его сердце — быстро, отчаянно. Грудь к груди, кожа к коже. Его руки — большие, горячие, дрожащие — блуждали по её телу с какой-то отчаянной нежностью. Пальцы впивались в бёдра, потом тут же разжимались, гладя то место, где только что оставили следы. — Я так хочу тебя моя ласковая… — выдохнул он ей в губы, целуя глубоко, влажно, будто хотел слиться с ней дыханием. — Не просто трахнуть. Нет, моя любимая. Я хочу почувствовать тебя всю. Чтобы ты стонала моё имя от удовольствия, а не от страха. Чтобы ты сама тянулась ко мне…       Катя всхлипнула, когда его ладонь скользнула между её ног. Пальцы были осторожными, но настойчивыми — они ласкали её медленно, кругами, проникая внутрь с такой трепетной заботой, что у неё перехватило дыхание. Тело, ещё помнящее холод земли и грубые толчки, теперь выгибалось навстречу ему само, жадно, и так стыдно: — Ваня… — вырвалось у неё дрожащим голосом.       Он застонал в ответ — низко, животно, но в этом стоне было столько тоски и любви, что у Кати защемило в груди: — Да… произноси мое имя так. Только так... с наслаждением, — прошептал он, опускаясь ниже. Его губы нашли её грудь, язык обвёл затвердевший сосок, потом он втянул его в рот — горячо, жадно, с лёгким посасыванием. Катя выгнулась дугой, пальцы запутались в его волосах.       Когда его язык наконец коснулся её самого чувствительного места, она не сдержала громкого, прерывистого стона.        Иван рычал от удовольствия, чувствуя, как она течёт для него. Он лизал её глубоко, страстно, будто хотел запомнить её вкус на всю жизнь. Пальцы присоединились — два, потом три — двигаясь в ней ритмично, точно попадая туда, где ей было особенно хорошо. — Кончи для меня, зайка… — хрипло умолял он, не отрываясь. — Кончи на мой язык. Я хочу почувствовать, как ты дрожишь от меня… только от меня…       Девушка сорвалась быстро — слишком быстро. Волна удовольствия накрыла её с такой силой, что она закричала, сжимая бёдра вокруг его головы, тело билось в судорогах. Слёзы текли по вискам — сладкие, горячие, освобождающие.       Иван не дал даже попытаться опомниться. Он поднялся, накрыл её своим тяжёлым, горячим телом и вошёл в неё одним долгим, глубоким толчком — медленно, но до самого конца. Они оба застонали одновременно: — Блядь… как же ты тесная… какая же ты... моя. — выдохнул он, начиная двигаться. Не жёстко. Не яростно. А глубоко, страстно, с каждым толчком вбивая в неё всю свою любовь, всю свою тьму, всё своё отчаяние.       Его глаза не отрывались от её лица. Он смотрел, как она стонет, как кусает губы, как её зрачки расширяются от удовольствия. Руки переплелись с её руками, пальцы сцепились так крепко, будто он боялся, что она исчезнет. — Я люблю тебя, Катя… — рычал он ей в губы между поцелуями. — Люблю так, что с ума схожу. Люблю даже когда ломаю тебя. Прости меня… прости, моя хорошая.., — Каждый толчок был признанием. Каждый стон — молитвой. Он трахал её не как вещь, а как самую драгоценную женщину на свете — жадно, нежно, отчаянно. Когда она снова начала сжиматься вокруг него, Иван ускорился, вбиваясь глубже, сильнее, но всё так же страстно. — Вместе… кончай со мной… — простонал он. — Я хочу кончить в тебя, когда ты будешь кричать моё имя…       Катя закричала первой — громко, протяжно, выгибаясь под ним. Иван вонзился в неё до упора и излился с хриплым, почти болезненным рыком, заполняя её горячими, мощными толчками. Он дрожал всем телом, прижимаясь к ней так сильно, будто хотел войти под кожу.       Они лежали, сплетённые, мокрые от пота, тяжело дыша. Иван целовал её лицо — глаза, щёки, разбитые губы — бесконечно нежно: — Останься со мной здесь… — шептал он, голос срывался. — Здесь я могу быть тем, кого ты заслуживаешь. Здесь я не чудовище. Здесь я просто люблю тебя так сильно, что готов умереть за каждый твой вздох.       Катерина обняла его за шею, пряча лицо у него на груди. Слёзы текли не переставая: — Я так устала бояться… — прошептала она. — Так хочу верить тебе… — Верь, — ответил он горячо, целуя её в макушку. — Здесь я твой. Навсегда твой. — И как бы не были правдивы его слова. Это не он.       Красный свет начал дрожать. Шелк под ними стал холодеть. Где-то на краю сознания снова проступил звук дождя и тяжёлое, виноватое дыхание.       Реальность возвращалась, холодная и беспощадная.       Когда Катя открыла глаза, она всё ещё была в его руках. Иван сидел на краю ванны, держа её на коленях под тёплыми струями воды. Его лицо было прижато к её мокрым волосам. Он мыл её медленно, почти благоговейно — намыленной рукой проводил по синякам на рёбрах, по следам от пальцев на бёдрах, по разбитой губе. В его глазах стояли...  Слезы?.. — Прости меня… — шептал он снова и снова, голос дрожал. — Я не хотел так… Я  не знаю... Все было хорошо. Все было...  А потом… потом эта кружка… — он всхлипнул — тихо, по-мужски, но искренне. — Ты такая красивая, когда улыбаешься… А я… я всё порчу. Всё, к чему прикасаюсь.       Катя молчала. Тело болело, но внутри, глубоко внутри, всё ещё пульсировал красный свет и его страстный шёпот: «Я люблю тебя».       Она подняла дрожащую руку и осторожно коснулась его щеки. Иван вздрогнул, будто обжёгся, и прижался лицом к её ладони: — Не уходи от меня… — попросил он почти беззвучно. — Даже если я чудовище. Не уходи. Я попробую… я очень постараюсь.       Вода смывала грязь, кровь и сперму, но не могла смыть то, что произошло. Катерина закрыла глаза.       В темноте снова мелькнула красная комната и его горячие, любящие глаза. Она не знала, что страшнее: остаться здесь, в его руках, или навсегда потерять даже ту нежность, которую он подарил ей во сне.       А Иван держал её крепче, будто боялся, что если отпустит — она растворится, как тот красный шелк из ее сна. Хоть он и даже понятия не имел, что за красный шелк. И в этот момент, впервые за всё время, его собственное сердце разрывалось от настоящей, человеческой боли.       Потому что он понял: ещё немного — и он действительно её потеряет. Не потому что она сбежит. А потому что однажды она просто перестанет возвращаться к нему из темноты.       И тогда у него не останется ничего.

***

      Через несколько часов после того, как горячая вода закончилась и пар в ванной начал оседать холодными каплями на зеркале, Иван всё ещё не отпускал её.       Он завернул Катю в большое мягкое полотенце, как в кокон, и отнёс на руках в спальню. Окно было приоткрыто, и в комнату медленно заползал прохладный осенний воздух, пахнущий мокрой землёй и хвоей. Солнце уже поднялось выше, но свет был мягким, приглушённым — будто даже небо решило сегодня быть осторожным.       Иван осторожно уложил её на кровать, которую успел застелить свежим бельём — тёмно-серым, чуть прохладным. Сам лёг рядом, полностью обнаженный, и сразу притянул её к себе, обняв так, чтобы она оказалась прижата спиной к его груди. Его руки обвили её талию — не жёстко, а бережно. Горячие ладони легли на её живот, пальцы медленно, круговыми движениями гладили кожу, будто пытались стереть все синяки и воспоминания. — Тише, зайка… — прошептал он ей в затылок низким, бархатным голосом, чувствуя как тело девушки дрожит, — Я здесь. Я никуда не денусь. И ты никуда не денешься от меня… но сегодня я буду хорошим. Обещаю.        Катя лежала неподвижно. Тело всё ещё ныло — между ног пульсировала тупая боль, рёбра отзывались при каждом вздохе, щека горела от пощёчины. Но его тепло было таким знакомым, таким успокаивающим, что она невольно расслабилась в его объятиях. Его дыхание грело шею, губы время от времени касались её волос, плеча, виска — лёгкие, почти невесомые поцелуи.       Иван провёл ладонью вверх по её руке, переплёл пальцы с её пальцами и поднёс её руку к своим губам. Поцеловал каждый пальчик по отдельности — медленно, нежно, с тихим, виноватым вздохом: — Прости меня за утро… — шептал он между поцелуями. — Я не могу тебя потерять, заенька. Не могу.       Его голос дрожал. Он крепче прижал её к себе, уткнувшись носом в мокрые волосы, и глубоко вдохнул: — Ты пахнешь мной… даже после душа. Это правильно. Ты должна пахнуть мной.       Катерина молчала, но внутри неё всё смешалось: страх, усталость, странная, болезненная нежность и то далёкое красное тепло, которое она всё ещё ощущала где-то в груди.       Иван перевернул её на спину очень осторожно, чтобы не задеть ушибы. Сам навис сверху, опираясь на локти, чтобы не давить весом. Его глаза — тёмные, но сейчас без привычной ярости — смотрели на неё с такой пронзительной лаской, что у Кравц защемило в горле. — Можно я тебя просто подержу? — тихо спросил он. — Просто полежу рядом и буду целовать. Без всего остального. Хочу чувствовать тебя живой… тёплой… моей.       Она едва заметно кивнула. И ведь будто у нее был выбор на другой ответ..       Тогда Иван начал целовать её — медленно, трепетно, будто искупал каждый свой грубый толчок. Губы коснулись её лба, потом опустились на закрытые веки, на кончик носа, на разбитую нижнюю губу — очень нежно, почти невесомо. Он целовал синяк на скуле, следы пальцев на шее, потом спустился ниже — к ключицам, к груди. Каждый поцелуй сопровождался тихим шёпотом: — Самая сладкая… самая красивая… моя и только моя...       Этот сладкий шепот неволько перекидывал в воспоминания после сна. Только этот Ваня — не тот. Каким бы ласковым он не был.       Когда он добрался до живота, его ладони легли по бокам, большие пальцы мягко гладили кожу. Губы оставляли влажный след вокруг пупка, потом ниже — но не настойчиво, а успокаивающе. Он поцеловал внутреннюю сторону каждого бедра, где уже проступали свежие синяки от его хватки, и тихо выдохнул: — Болит? — Катя кивнула, едва заметно. — Я знаю… — он прижался щекой к её животу. — Я сделаю так, чтобы стало легче. Обещаю.       Он продолжал ласкать её руками и губами ещё долго — неторопливо, почти медитативно. Иногда просто лежал, прижавшись ухом к её груди, слушая сердцебиение, которое вот пару часов назад было таким тихим. Иногда целовал пальцы её ног, каждый по отдельности, будто она была для него самой драгоценной вещью на свете.       В комнате становилось всё тише. Только их дыхание и редкие шорохи простыней.       В какой-то момент Катя почувствовала, как его член, твёрдый и горячий, прижимается к её бедру. Иван заметил, как она напряглась, и сразу отстранился чуть-чуть: — Не бойся… — прошептал он хрипло. — Сегодня я не буду. Даже если очень хочу. Я просто… не могу не реагировать на тебя. Ты слишком близко. Слишком моя.       Он перевернул её обратно на бок, прижался сзади ложкой, обнял крепко, но нежно. Одна рука легла ей на грудь — не сжимая, а просто держа, чувствуя, как бьётся сердце. Другая рука спустилась ниже, между ног, но не для того, чтобы войти — просто накрыла ладонью её самое больное место, согревая теплом: — Спи, моя зайка… — прошептал он ей в затылок. — Я буду держать тебя. Всю ночь буду держать. И утром тоже. Теперь всегда буду держать тебя крепко. Я никогда тебя не отпущу. Никогда..       Кравц закрыла глаза. Тело всё ещё болело, но его тепло, его тихие поцелуи в волосы и виноватый, дрожащий голос создавали странный, хрупкий кокон безопасности. Где-то глубоко внутри неё снова мелькнул красный шелк и его страстный шёпот: «Я люблю тебя». А здесь, в реальности, Иван лежал за её спиной, дышал ей в волосы и тихо, почти беззвучно повторял снова и снова: — Ты моя.. Моя-моя-моя… Ты только моя зайка и больше ничья.       В комнате постепенно сгущались сумерки. Золотисто-оранжевый свет сменился мягкой, густой синевой. Только маленький ночник в углу бросал тёплый, приглушённый круг света на стену. Иван всё ещё лежал позади неё, крепко обняв за талию. Его дыхание стало глубоким, ровным, тяжёлым — тем самым, которое она так хорошо научилась узнавать. Сон.       Катя лежала неподвижно уже больше часа. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, Иван должен был почувствовать его биение сквозь свою грудь. Но он спал. Глубоко. Устало. После всего, что произошло сегодня — после ярости, вины, долгого нежного искупления — его тело наконец сдалось.       Она ждала.       Каждую минуту, каждую секунду она ждала, когда его хватка хоть немного ослабнет. Его рука всё ещё лежала на её груди — большая, горячая, тяжёлая. Пальцы слегка подрагивали во сне. Другая рука обнимала её за талию, прижимая спиной к его животу. Даже во сне он держал её так, будто боялся, что она исчезнет.       Катерина медленно, очень медленно начала двигаться. Сначала она просто расслабила мышцы, чтобы он привык к небольшому изменению позы. Потом осторожно, миллиметр за миллиметром, сдвинула его ладонь со своей груди. Иван что-то тихо пробормотал во сне, нахмурился, но не проснулся. Его пальцы на секунду сжались сильнее, а потом снова расслабились. Сердце девушки стучало в ушах громче, чем любые часы.       Она затаила дыхание и начала выскальзывать из-под его руки. Тело ныло при каждом движении — рёбра, бёдра, низ живота. Боль была острой, но страх был сильнее. Она прикусила разбитую губу, чтобы не застонать.       Когда его рука наконец соскользнула с её талии, Катя замерла на несколько долгих секунд, глядя на его лицо. Иван спал спокойно. Лицо расслабленное, почти мальчишеское — то самое, которое она видела утром. Без злости. Без тьмы. Просто усталый мужчина, который несколько часов назад шептал ей «моя сладкая зайка» и целовал каждый синяк.       На мгновение в груди кольнуло что-то странное — жалость, смешанная с тоской. Но она быстро отогнала это чувство. Ещё немного — и она снова станет его вещью. Его игрушкой. Его жертвой. Он был непредсказуем.       Катя медленно села. Полотенце, в которое он её завернул, давно сползло. Она была полностью голой. На стуле рядом с кроватью лежала его фланелевая рубашка — та самая, которую она надевала утром. Девушка осторожно протянула руку и взяла её. Ткань всё ещё хранила его запах — тёплый, мужской, с лёгкой ноткой табака. От этого запаха внутри всё сжалось, но она всё равно накинула рубашку на плечи. Пуговицы дрожащими пальцами застёгивать не стала.       Босиком, почти не дыша, она встала с кровати. Пол скрипнул под ногой — один раз, тихо. Иван пошевелился, тяжело вздохнул, но не открыл глаза. Катя замерла, как статуя, пока его дыхание снова не стало ровным.       Дверь в коридор была приоткрыта. Ключи лежали на тумбочке у входа — те самые, которые утром так отчаянно манили её. Теперь они блестели в слабом свете ночника, как единственный шанс.       Катя двигалась медленно, как в воде. Каждый шаг отдавался болью в избитом теле. Между ног пульсировала тупая, жгучая боль, колени и локти саднили после падения на землю. Но она шла.       На пороге спальни девушка обернулась в последний раз.       Иван лежал на боку, лицом к тому месту, где она только что была. Одна рука вытянута вперёд, будто даже во сне он продолжал искать её. Губы слегка приоткрыты. На лице — спокойствие, которого она почти никогда не видела наяву.       Катя почувствовала, как по щеке скатилась горячая слеза. Она быстро смахнула её тыльной стороной ладони. — Я тебя прощаю — почти беззвучно прошептала девушка. — И ты меня прости.       Она вышла в коридор. Пол был холодным. Каждый шаг оставлял на досках едва заметные следы от её босых, грязных после утреннего падения ног. Куртка — его тяжёлая зимняя куртка — всё ещё висела на крючке у двери. Катя схватила её вместе с телефоном с тумбы, накинула поверх рубашки. Куртка была огромной, доходила почти до колен, пахла им ещё сильнее.       Ключи. Она взяла их дрожащей рукой. Металл холодно звякнул — один раз, очень тихо. Катя замерла, прислушиваясь. Из спальни не донеслось ни звука.       Дверь открылась почти бесшумно. Холодный ночной воздух ударил в лицо, обжёг голые ноги. На улице уже совсем стемнело. Только луна и редкие звёзды освещали тропинку. Где-то вдалеке лаяла собака.       Катя шагнула за порог и тихо прикрыла дверь за собой. Щёлкнул замок.       Она стояла на крыльце несколько секунд, дрожа всем телом. Холодный ветер забирался под рубашку и куртку, обжигал кожу. Босые ступни мгновенно замёрзли на мокрой земле.       А потом она побежала.       Сначала медленно, осторожно — боясь, что шум шагов разбудит его. Но уже через несколько метров страх взял верх. Она рванула вперёд — босиком по холодной, влажной тропинке, по острым камешкам, по лужам после вчерашнего дождя. Боль в ногах смешалась с болью внутри, но она бежала.       Слёзы текли по щекам не переставая. В голове крутилось только одно: — «Только бы не проснулся… только бы не услышал… только бы успеть…»       Куртка хлопала по бёдрам, рубашка сползала с одного плеча. Холодный воздух обжигал лёгкие. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.       Она бежала прочь от дома, прочь от красного шелка, прочь от его ласковых рук и виноватого шёпота. Прочь от человека, который умел любить её только двумя способами — жестоко и нежно. И оба способа ломали её одинаково сильно.       Лесная тропинка уходила в темноту. Где-то впереди, очень далеко, мерцали редкие огни деревни.       Кравц бежала, не оглядываясь.       А в доме, в тёплой постели, Иван вдруг резко открыл глаза. Рука, протянутая к тому месту, где должна была лежать Катя, наткнулась на пустоту и холодную простыню. Он сел резко, как от удара: — Катя…? — тихо позвал он в темноту. — Зайка? — голос стал истеричным, но ответа не было.       Иван сидел на кровати несколько долгих, тяжёлых секунд, не в силах пошевелиться. Пустота рядом с ним была такой громкой, что в ушах звенело. Простыня ещё хранила тепло её тела, но уже начинала остывать. Он провёл ладонью по тому месту, где она лежала, и пальцы наткнулись на едва заметную вмятину: — Катя… — позвал он снова, еще громче. Голос сорвался. Тишина.       Он резко встал. Голый, с растрёпанными волосами, с дико колотящимся сердцем. Бросился в коридор. Дверь на улицу была закрыта, но не заперта — замок щёлкнул только снаружи. Ключи исчезли. Его тяжёлая зимняя куртка тоже пропала: — Блядь… — выдохнул он хрипло. — Нет-нет-нет-нет.       Страх ударил под рёбра острее любой ярости. Не злость. Именно страх — холодный, животный, липкий. Страх, что она ушла. Она бросила его.       Иван метнулся обратно в спальню, схватил первые попавшиеся штаны и свитер, надел их на голое тело. Ноги сами понесли его к двери. Он вылетел на крыльцо босиком, как был. Холодная земля обожгла ступни, но он почти не почувствовал.       Ночь была тихой и сырой. Луна висела высоко, заливая тропинку серебристым, холодным светом. Он увидел следы — небольшие, босые, неровные. Они уходили вниз по тропинке, в сторону леса. Некоторые отпечатки были смазаны, будто она бежала. — Катя! — крикнул он в темноту. Голос разнёсся далеко, эхом отразившись от деревьев. — Зайка!! —Ответа не было. Только далёкий лай собаки где-то в деревне.       Иван рванул следом. Бежал тяжело, быстро, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, камни впивались в босые подошвы, но он не останавливался. В голове крутилось только одно: «Не успею… если она доберётся до дороги… если кто-то увидит её в моей куртке и с разбитым лицом…»       Страх смешивался с чем-то горьким и тёмным. С виной. С отчаянием. С любовью, которая у него всегда выходила только через боль и контроль: — Катенька… пожалуйста… — шептал он на бегу, хотя знал, что она его не слышит. — Не уходи… я буду хорошим… я обещаю… только вернись.       Он бежал минут десять не сбавляя темпа, пока не увидел её.       Кравц была уже довольно далеко — маленькая фигурка в его огромной куртке, которая почти полностью скрывала её тело. Она бежала неровно, прихрамывая, иногда спотыкаясь о корни и камни. Босые ноги оставляли кровавые следы на холодной земле. Рубашка под курткой сползла с одного плеча, волосы растрепались: — Катя! — крикнул он снова, уже ближе.       Она услышала. Обернулась на мгновение — лицо белое от ужаса, глаза огромные, полные слёз и отчаяния. Увидела его и рванула ещё быстрее, хотя сил почти не осталось: — Нет! — всхлипнула она, задыхаясь. — Нет, пожалуйста! Нет...       Катерина бежала из последних сил. Лёгкие горели, босые ноги были изрезаны острыми камнями и ветками, кровь смешивалась с холодной грязью. Его тяжёлая куртка хлопала по бёдрам, рубашка сползла с одного плеча, но она не останавливалась. Слёзы застилали глаза, сердце колотилось так громко, что заглушало даже звук собственного дыхания.       Сзади уже слышался тяжёлый топот: — Катя!!! — крик Ивана разорвал ночную тишину. Близко. Слишком близко.       Она не оглядывалась. Только ускорялась, хотя мышцы уже отказывались слушаться. Тропинка наконец вывела её на узкую асфальтовую дорогу, которая вела к трассе. Редкие фонари вдалеке мерцали холодным жёлтым светом. — Стой! Катя, пожалуйста! — голос Ивана был уже совсем рядом, полный отчаяния и ярости.       Она услышала, как он тяжело дышит за спиной. Ещё несколько метров — и он схватит её за плечо.        В этот момент на дороге показались фары. Старый потрёпанный седан ехал не быстро, но достаточно, чтобы успеть.       Кравц рванула на середину дороги, размахивая руками. Машина резко затормозила, визжа шинами. — Помогите! — закричала она сорванным голосом, бросаясь к водительской двери. — Пожалуйста, возьмите меня! Он меня убьёт!       Дверь открылась почти сразу. За рулём сидел мужчина лет сорока, с уставшим лицом и широкими глазами от неожиданности: — Девушка, ты в порядке?! Что случилось?!       Катя не ответила. Она просто прыгнула на переднее сиденье и захлопнула дверь: — Поехали! Пожалуйста, быстрее! — всхлипнула она, дрожа всем телом. Водитель посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, как к машине огромными шагами приближается высокий, полуодетый мужчина. — Эй, стой! — заорал Иван, уже в нескольких метрах от машины. Его лицо было искажено уже только злостью, от отчаяния и не было следа. — Катя! Не смей! Вернись!       Машина рванула с места. Иван успел только ударить ладонью по багажнику — глухой удар разнёсся в ночи. Ещё секунда — и он бы схватился за ручку двери.       Но машина уже набирала скорость. Катя обернулась. Через заднее стекло она увидела, как Иван остаётся позади — босой, в одном свитере, с протянутой рукой. Он бежал за машиной ещё несколько метров, потом упал на колени прямо посреди дороги: — КАТЯ!!! — его крик был полон такой боли, что у неё сжалось сердце.       Она отвернулась и закрыла лицо руками. Слёзы текли не переставая. Тело дрожало крупной дрожью — от холода, от боли, от пережитого ужаса: — Я смогла... Боже... — Девушка… ты в безопасности, — тихо сказал водитель, бросая на неё встревоженные взгляды. — Куда тебя отвезти? В полицию? В больницу?       Катя молчала несколько секунд, пытаясь отдышаться. Губы дрожали: — Просто… подальше отсюда, — прошептала она. — Куда угодно. Только не останавливайтесь.        Мужчина кивнул и прибавил газу. Машина мчалась по ночной трассе, унося её всё дальше от того, когда-то родного дома, от той тропинки, от человека, который умел любить только через боль. От похитителя, от маньяка, от насильщика и от.. От до боли любимого человека.       А позади, на пустой дороге, Иван стоял на коленях, тяжело дыша. Руки дрожали. В глазах стояли слёзы — настоящие, злые, беспомощные. Он смотрел вслед удаляющимся огням, пока они не исчезли за поворотом: — Катя… — прошептал он в пустоту, голос сорвался. — Вернись… пожалуйста… я без тебя не смогу… Моя заенька...       Но ночь была равнодушна. Ветер холодно трепал его волосы. Босые ноги мёрзли на асфальте. А внутри него медленно разрасталась страшная, чёрная пустота.       Она ушла.       Иван медленно поднялся. Лицо его стало жёстким, глаза потемнели. Он развернулся и пошёл обратно к дому — тяжёлой, решительной походкой. Он найдёт её. Обязательно найдёт. Потому что она была его. Она и есть его. Даже если сейчас она этого ещё не понимает.       Иван вернулся домой. Пустая постель ударила его сильнее, чем он ожидал. Он стоял посреди спальни, глядя на смятую простыню, и чувствовал, как внутри всё рвётся: — Катенька... — прошептал он в пустоту.       Потом начал искать. Телефон — исчез, но ключи от ее дома на месте. Ее паспорт, тоже все на том же месте. Он сел на кровать и впервые за много лет позволил себе настоящую панику. Руки дрожали. В голове крутилась только одна мысль: она ушла, она меня бросила...       Он прижался лбом к холодной обложке паспорта и начал судорожно шептать: — Не бойся моя маленькая девочка.. Моя трусливая зайка. Я обязательно найду тебя.

***

      Кравц сидела, вжавшись в сиденье, и дрожала так сильно, что зубы стучали. Куртка Вани была огромной, но не грела — она только пропитывала её его запахом, и от этого внутри всё сжималось ещё сильнее. Водитель — мужчина с усталым, но добрым лицом — бросал на неё осторожные взгляды: — Меня зовут Сергей, — тихо сказал он, не отрывая глаз от дороги. — Я могу отвезти тебя в полицию. Или в больницу. Или… куда скажешь. Только не молчи, ладно? Ты в шоке.       Катя молчала несколько долгих секунд. В голове всё ещё звучал крик Вани, его протянутая рука, его голос, полный боли: «Катя..». Она закрыла глаза, и перед ней снова мелькнул красный шелк и его горячие, виноватые губы: — Домой… — Голос был слабым, но твёрдым. — В мою квартиру. В город.       Сергей удивлённо посмотрел на неё: — Ты уверена? У тебя лицо разбито, ты босиком, в одной мужской куртке… Может, лучше в полицию сначала? — Нет, — быстро ответила Катя и даже чуть повернулась к нему. — Пожалуйста, просто отвезите меня в мою квартиру. Я сама разберусь. Я… я его довела сегодня. Мы поссорились. Он не всегда такой. Просто сорвался.       Сергей тяжело вздохнул, но спорить не стал: — Ладно. Адрес скажи. — Кравц назвала адрес своей однокомнатной квартиры на окраине города. Дорога заняла почти час. Всё это время Катя сидела, обхватив себя руками, и смотрела на пролетающие фонари. Сергей несколько раз пытался заговорить, но она отвечала односложно.       Когда машина остановилась у знакомого девятиэтажного дома, Катя тихо попросила: — Сергей… можно вас очень попросить? Никому не рассказывайте о том, что видели. Ни слова. Ни жене, ни друзьям, никому. Просто… забудьте эту ночь. Пожалуйста.       Мужчина посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах читалась жалость, смешанная с беспомощностью: — Хорошо, — наконец кивнул он. — Не расскажу. Но если что-то случится… ты знаешь, как меня найти. Я механик в деревне, все меня знают. Зови, если понадобится. — Катя едва заметно кивнула, вышла из машины и захлопнула дверь. Холодный осенний ветер сразу забрался под куртку, обжёг голые ноги. Сергей подождал, пока она дойдёт до подъезда, потом тихо развернулся и уехал.       Вырва стеклянную дверь подъезда, так как ключей у нее не было, девушка поднялась на третий этаж. Ее запасные ключики от квартиры всё так же лежали в горшке чужого цветка — она достала их. Дрожащими пальцами Кравц открыла дверь. В квартире было холодно и тихо. Пахло пылью и пустотой — как же давно ее не было дома.        Катерина закрыла дверь на все замки, дважды проверила, потом медленно опустилась на пол в прихожей, прижавшись спиной к стене. Слёзы потекли сами собой — беззвучные, тяжёлые.       Она сидела так долго, пока не впала в истерику окончательно. Потом заставила себя встать. Сняла тяжёлую куртку Ивана, повесила её на крючок — та висела как чужая, но всё равно пахла им. Стянула его рубашку, бросила в стирку. Долго стояла под горячим душем, смывая грязь, кровь и его запах с кожи. Синяки на рёбрах, бёдрах и шее проступали всё ярче.       Когда она вышла из ванной, завернувшись в своё старое махровое полотенце, в квартире по-прежнему было тихо. Катя надела домашние штаны и толстовку, села на край кровати и посмотрела на телефон. Экран был полон пропущенных вызовов от матери, отца, подрух. Сообщения тоже.       Как бы не хотелось наконец то всех успокоить. Сказать, что загуляла, или придумать что-то типа того, она выключила телефон и легла, свернувшись калачиком под одеялом. Тело ныло, между ног всё ещё пульсировала тупая боль, но здесь, в своей квартире, она впервые за долгое время почувствовала себя… в безопасности. Хотя бы немного.       Однако сон не шёл. Стоило закрыть глаза — и сразу появлялся красный шелк, горячие губы Ивана, его шепот «моя… наконец-то моя по-настоящему». А потом — его лицо рядом с машиной, полное отчаяния, когда он бежал за ней.       Катя прижала ладонь к груди. Сердце билось неровно.       Она не знала, правильно ли поступила придя в свою квартиру. Не знала, сможет ли остаться здесь одна. Но пока она просто лежала и слушала тишину своего дома, в котором не было его тяжёлого дыхания за спиной. — «Я тебя прощаю... И ты меня прости.»