***
Через полгода после побега
Всё началось в июле — девятнадцатого числа. Насилие длилось всего три месяца и восемнадцать дней.
Всего. Но казалось — целую вечность. Закончилось всё шестнадцатого октября, глубокой ночью.
Ничего не забыто и никто не забыт. Эта фраза, обычно звучащая после войны, вставала комом в горле и мешала дышать. Катерина помнила всё — так ясно, будто это происходит прямо сейчас: его прикосновения, боль, которую несли его руки, и вместе с тем — те редкие, но такие ласковые поглаживания по волосам.
Сегодня было шестнадцатое апреля.
Катя стояла у высокого окна своей новой квартиры на окраине города и смотрела, как апрельский дождик рисует на стекле серебристые дорожки — тонкие, дрожащие, будто слёзы, которые она давно разучилась проливать при свете дня. Шесть месяцев. Сто восемьдесят три дня. Она вела счёт не по календарю, а по ночам, когда сердце вдруг сжималось в тугой, колючий комок и красный шелк из того сна снова обволакивал её, тёплый, вязкий, предательски нежный.
Квартира была светлой, наверное даже казалась стерильной — белые стены, минимум мебели, ни одной тёмной вещи, которая могла бы напомнить о его руках. Девушка специально выбрала спокойный район: никаких лесов, только бетонные коробки, шум троллейбусов и детский смех во дворе. Воздух противоречил виду из окна. Но был он совершенно другим — городским, резким, без запаха мокрой хвои и его кожи. То что нужно. Признаться честно, иногда, в тишине, Катерина всё равно слышала его дыхание за спиной. Тяжёлое. Горячее. Шепчущее: «Моя…»
Теперь её звали Екатерина Менль. Фамилия матери легко легла на страницы нового паспорта, и прежняя Кравц растворилась в канцелярской краске, словно её и не было. Имя тоже изменилось — почти незаметно для постороннего взгляда: всего лишь добавилась буква «Е». Но для Катерины это едва уловимое отличие оказалось по-настоящему значительным.
Старый телефон она разбила в первый же день и выбросила его как хлеб для уток в реку. Новый номер знали только родители, парочка друзей и психолог — женщина с мягким голосом и глазами, которые никогда не осуждали. Два раза в неделю Катя приходила к ней, садилась в глубокое кресло и говорила. Иногда — шепотом. Иногда — сквозь слёзы. А иногда просто молчала, потому что слова застревали в горле, как осколки того
красного шелка.
Работа была спасением — удалённые переводы, слова чужих историй, которые не имели отношения к её собственной. Она сидела за ноутбуком часами, пока пальцы не немели, и только тогда позволяла себе встать. Выходить на улицу всё ещё было испытанием. Перцовый баллончик лежал в кармане куртки, как верный талисман. Продукты привозили курьеры и оставляли возле двери. Прогулки — только днём, по людным улицам, где можно было раствориться в толпе.
С учёбой всё было куда тяжелее. После долгого отсутствия вернуться в привычную колею оказалось куда сложнее, чем казалось сначала. Даже спустя полгода тянущийся след незавершённых дел не давал вздохнуть свободно — долги наваливались, словно напоминание о каждом упущенном дне. Юриспруденция требует жертв — и, похоже, берёт их без остатка. Проще было только в том, что перешла она на заочное обучение.
Родители требовали ответов. Особенно отец — он уже успел выстроить в голове десятки версий, одну тревожнее другой. Сказывалась его работа. Мент как никак. И, что хуже всего, где-то он действительно был прав.
Мне было невыносимо стыдно. Каждое слово давалось с усилием, когда я прикрывала тыл Ивана, выдумывая на ходу: будто всё это время я была со своей подругой детства в деревне, где связь — редкость, а звонки теряются где-то между полями и лесами. Ложь звучала слишком гладко, почти убедительно — и от этого становилось ещё противнее.
Но самое страшное — не это. Самое страшное то, что о смерти Саши по-прежнему никто не знает. Родители Катерины никогда не были близки с ней: девушка лишь вскользь упоминала, что у нее есть где-то в деревне подруга — там, где когда-то жили её дед и бабушка. И теперь эта тишина, обступившая жуткий факт, давит сильнее любых, даже самых прямых вопросов.
Тело зажило. Синяки сошли, оставив после себя бледные тени на коже. Но внутри, глубоко под рёбрами, всё ещё пульсировала тупая, ноющая память. Иногда по ночам между ног вспыхивала призрачная боль — не настоящая, а та, что рождалась из воспоминаний о его толчках: жадных, глубоких, полных отчаянной любви и такой же отчаянной ярости. Бедная девочка просыпалась, хватая ртом воздух, и включала свет. Сидела на полу, обхватив колени, и дышала по схеме: четыре — вдох, четыре — задержать, четыре — выдох:
— «Я жива. Я далеко.
Он далеко».
Но хуже всего были сны.
В них он приходил разным. Иногда — тем самым Ваней из красной комнаты: губы скользили по её коже медленно, трепетно, шепот «моя ласковая» обжигал ухо, а тело выгибалось навстречу само, стыдно и жадно. Она просыпалась с мокрыми бёдрами и ненавидела себя за эту слабость. Иногда он стоял на коленях посреди ночной дороги, протягивая руку, и кричал её имя так, что сердце разрывалось:
— «Катенька… вернись… я без тебя не смогу…» — в такие моменты девушка просыпалась от собственных слёз и шептала в темноту: «Прости меня... Прости. Прекрати это делать...».
Сегодня был обычный четверг. Она закончила перевод длинной статьи о нейронных сетях, закрыла ноутбук и решила выйти за кофе. Надела простые джинсы, серый свитер, кроссовки. Волосы — в небрежный хвост. Лицо без макияжа: она давно перестала прятать шрамы, которые никто, кроме неё, не видел.
Кофейня была почти пустой. Латте с овсяным молоком согревал ладони. Катя села у окна и смотрела, как капли дождя сбегают по стеклу, оставляя за собой прозрачные следы. Она уже допивала кофе, когда дверь открылась.
Высокий. Широкие плечи. Светлые волосы, чуть отросшие. Куртка — лёгкая, весенняя, но по крою чем-то неуловимо похожая на ту, тяжёлую зимнюю. Он заказал чёрный кофе без сахара — точно так же, как всегда себе делал Ваня. Повернулся к залу.
Катя почувствовала, как мир сузился до точки. Кровь отхлынула от лица, руки задрожали так сильно, что чашка едва не выскользнула. Это был не
он. Просто очень похожий парень. Тот же разрез глаз, та же тяжёлая линия скул, родинка, та же уверенная, чуть медленная походка. Незнакомец поймал её взгляд, улыбнулся уголком губ — вежливо, без интереса — и отвёл глаза.
А внутри Кати всё рухнуло.
Она вскочила, оставив недопитый кофе, и почти выбежала на улицу. Дождь сразу обрушился на волосы, на плечи. Сердце колотилось так громко, что заглушало шум машин. Она шла быстро, почти бежала, хотя ноги дрожали и не слушались. В голове крутилось одно:
— «Не он. Не он. Но мог бы быть».
Каждый высокий силуэт в толпе теперь казался угрозой. Каждый мужской голос за спиной — его голосом.
Дома она заперлась на все замки — два оборота, цепочка, задвижка. Села на пол в прихожей, прижалась спиной к холодной стене и обхватила колени руками. Дыхание рвалось. Перед глазами стоял не незнакомец из кофейни, а Иван — как он бежал за машиной босиком, как упал на колени посреди дороги и кричал её имя с такой болью, что у неё до сих пор сжималось сердце.
— Я в безопасности, — прошептала девушка вслух, но голос предательски дрогнул:
— Он не знает, где я. Не найдёт.
Но внутри, в самой глубине, где прятался тот красный шелк, шептал другой голос — хриплый, бархатный, полный тоски и желания:
— «Ты же знаешь, зайка… Я всегда найду тебя. Потому что
ты — моя. Даже когда бежишь.
Особенно когда бежишь».
Катя закрыла глаза и почувствовала, как по щекам потекли горячие слёзы — первые за несколько недель. Не от страха. От чего-то гораздо более страшного: от тихой, ноющей тоски по тому, что когда-то было почти любовью, а как оказалось стокгольмским синдромом. По крайней мере так ей сказали врачи.
Она истосковалась по его виноватым рукам — тем самым, что когда-то мыли её под ледяным душем, будто пытались смыть с кожи собственный грех. По его губам, которые осторожно, почти благоговейно целовали каждый свежий синяк, словно могли вдохнуть в него прощение. По тому хриплому, сломанному шёпоту: «Прости меня», от которого внутри у неё что-то болезненно трепетало, и она почти, почти верила.
Катерина ненавидела эту тоску. Ненавидела, как она жила в ней, точно чёрная вода в колодце, откуда не выбраться. Он не заслуживал даже тени этого чувства. Он презирал её — так же глубоко, безжалостно и безнадёжно, как девушка сама презирала себя.
И всё же тоска оставалась. Гнилая, сладкая, неумолимая.
Иван терпеть не мог быть уязвимым.
Эта слабостьь выворачивала его наизнанку, оставляла голым, без панциря, без права на ярость. А Катерина умела делать это одним лишь взглядом, одним тихим словом, одним вздохом, от которого он вдруг оказывался в ловушке собственной совести. И тогда он зверел. Бросался на неё, как раненый зверь, потому что только болью мог заглушить стыд за то, что она время от времени видела его выбитым из колеи.
А она… она ненавидела себя за собственную проклятую слабость. За то, что всякий раз позволяла ему сломать себя чуть глубже, и всё равно тянулась к нему, как к единственному источнику тепла в ледяной тьме. За то, что даже когда его кулаки оставляли новые отметины на её теле, внутри всё ещё жила тихая, предательская надежда: вдруг в этот раз он остановится. Вдруг в этот раз он поцелует синяк, а не оставит его.
Они оба тонули.
Он — в ненависти к собственной мягкости. Она — в ненависти к собственной любви.
И каждый раз, когда он поднимал на неё руку, они оба знали: это не она его доводит. Это они оба медленно убивают друг друга, потому что иначе не умеют быть рядом.
Они и не должны были быть рядом.
Как-то Иван сказал Катерине, что такие, как она, ломаются красиво. И ведь он не солгал.
Столько времени прошло, а Катерина всё ещё продолжала трескаться — медленно, почти грациозно, словно старинная фарфоровая кукла, которую слишком долго держали на краю полки.
Каждый новый день оставлял на ней очередную тончайшую трещину. Они расходились от старых синяков, от воспоминаний, от его голоса, который до сих пор иногда звучал у неё в голове по ночам. Трещины были почти незаметны глазу, но она чувствовала каждую: как холодный воздух проникает внутрь, как сердце начинает чуть сильнее саднить при любом резком движении. А ведь когда-то она была беззаботна. Когда-то ведь было все совсем не так.
Чтобы по-настоящему выжить, ей придётся научиться жить с этой тоской. Не убивать её, не вырывать с мясом, не заливать вином и тишиной. Просто носить внутри — как старую, давно затянувшуюся рану, которая иногда ноет перед дождём, напоминая: ты всё ещё здесь. Ты всё ещё чувствуешь.
Дождь за окном усилился. Катерина поднялась, подошла к стеклу и прижалась лбом к его холодной поверхности. Где-то далеко, на другом конце города — да и неважно где, лишь бы далеко — был Иван.
Наверное, сейчас он тоже стоял у окна. Возможно, как любил, курил, глядя на капли, обгоняющие друг друга. А может быть, искал её. Или просто молчал, уставившись в пустоту. Где он теперь? Что делает?
Катя выдохнула запотевшее пятно на стекле и тихо, почти беззвучно, произнесла выученную фразу в пустоту:
— Я тебя отпускаю.
— «И ты меня… отпусти.»
Но на этот раз в её голосе не было мольбы, как когда-то в извинениях. Только тихая, горькая, взрослая печаль
женщины, которая наконец-то начала учиться жить без него. Даже если внутри всё ещё иногда звучал его шёпот. Даже если красный шелк иногда снился. Даже если полгода — это только начало долгого, очень долгого пути домой. К себе.
***
— Вы можете не спешить, — мягко сказала психолог. — Здесь нет правильного или неправильного начала.
Кабинет встретил приглушённым светом и почти осязаемой тишиной. Тёплый, чуть сладковатый запах — то ли от свечи, то ли от чая — вязко оседал в воздухе. Часы на стене тикали слишком отчётливо, будто отсчитывали не секунды, а чьи-то нервы.
Менль сидела на краю кресла, не позволяя себе откинуться назад, словно в любой момент нужно будет встать и уйти. А может и убежать прочь. Пальцы переплелись так сильно, что побелели костяшки.
Катерина кивнула, но слова не шли. Они застряли где-то между грудной клеткой и горлом, тяжёлые, неподъёмные. Вместо них вырвался короткий смешок — резкий, неуместный:
— Я… постоянно вру, — наконец сказала та, уставившись в ковёр. — И наверное даже не помню, где правда. Точнее.. я начинаю путаться.
Вилена не удивилась. Только чуть наклонила голову, словно пытаясь услышать не только слова, но и то, что за ними:
— Что вы чувствуете, когда говорите об этом?
Девушка нейтрально пожала плечами, но внутри всё сжалось:
— Стыд. Как будто я… какая-то жалкая. — Голос дрогнул, и та сразу же сжала губы. — Особенно перед отцом. — При слове «отец» внутри что-то болезненно дёрнулось.
— Он все еще задаёт вопросы?
— Он не просто задаёт, — Девушка нервно усмехнулась. — Он уже всё разложил по полочкам у себя в голове. Версии, догадки… Он смотрит так, будто ждёт, когда я сорвусь и сама всё выдам. — Кравц подняла взгляд и тут же отвела его. — И самое ужасное — он почти прав. Почти. Но не знает главного.
Психолог чуть подалась вперёд, её голос стал ещё тише:
— А что случится, если он узнает?
Вопрос повис в воздухе. Екатерина замерла. Сердце вдруг забилось громче, гулко отдаваясь в висках:
— Тогда это станет реальным, — прошептала она. — Понимаете? Сейчас… сейчас это как будто можно держать на расстоянии. Делать вид, что
это где-то не со мной. И никогда со мной не было. —
Менль провела ладонями по лицу, будто пытаясь стереть усталость. — Я придумала эту дурацкую историю… про подругу, про деревню, про отсутствие связи. Говорю её всем, и каждый раз… каждый раз как будто проваливаюсь куда-то глубже. Нет, конечно, не во всех словах ложь. Как например про подругу. Я ведь действительно поехала к ней.
Вилена не торопила её. Только тихо произнесла:
— И совсем-совсем никто не знает? — спросила она наконец.
Катя покачала головой. Глаза защипало, но слёзы упрямо не шли:
— Никто. Как будто… если я не скажу — этого нет. Как будто можно отмотать назад. — Голос сорвался. Девушка сжала руки ещё сильнее, ногти впились в кожу. — Но это не работает, да? — прошептала та. — Оно всё равно есть. Везде.
— Да, — мягко ответила психолог. — Оно есть. И вы несёте это одна.
Катерина закрыла глаза. Внутри поднялась волна — тяжёлая, липкая, с примесью вины, страха и какой-то бесконечной усталости:
— Я ещё и его защищаю, — добавила та с горечью. — Вру ради него. И не понимаю, зачем. То ли из страха, то ли… потому что иначе всё окончательно развалится.
— А сейчас как?
После вопроса, со стороны клиентки послышалась горькая усмешка:
— Сейчас оно и так разваливается. Просто медленно. По кусочкам. А я делаю вид, что держу это под контролем.
Тишина снова опустилась между ними, но уже не такая холодная. В ней появилось что-то другое — терпеливое, выжидающее.
Вилена не торопила её. Только однажды тихо произнесла, что, похоже, она остаётся с этим одна. И это оказалось самым точным. Девушка подтвердила — да, одна. Совсем.
Снаружи донёсся звук проезжающей машины, чужой и далекий, как напоминание о мире, который продолжал жить своей жизнью. Здесь же время словно застыло.
Когда разговор коснулся сути, Катерина долго не могла произнести имя. Оно будто застряло в горле, болезненно царапая изнутри.
Но в конце концов прозвучало:
— Саша умерла еще до моего приезда. Все это время меня насиловали в ее доме.
Слова повисли в воздухе тяжёлым, окончательным грузом. После них уже невозможно было отступить, сделать вид, что ничего не произошло. Психолог не выразила ни удивления, ни шока — только осталась рядом, позволяя этим словам занять своё место.
Никто не знал.
И в этом было её странное, отчаянное спасение: пока правда не произнесена вслух, она как будто не до конца существует. Как будто есть шанс отмотать всё назад, исправить, забыть. Но это было иллюзией. Хрупкой и уже треснувшей.
Катерина говорила о вине, о лжи, о том, как прикрывает того насильника, сама не понимая, зачем. Из страха? Из чувства долга? Но какого долга? Или просто потому, что иначе придётся признать слишком многое сразу? Постепенно становилось ясно: она держится из последних сил. Слишком долго, слишком упорно, слишком одна.
А позже.
Тихо, почти шёпотом, как будто боялась услышать ответ, девушка произнесла:
— А если я не справлюсь с этим всем? Ну.. Вы поняли.
В комнате снова повисла пауза. Но теперь в ней было что-то иное — не только тяжесть, но и едва заметная опора.
Психолог ответила спокойно, без лишних слов. О том, что не обязательно справляться в одиночку. Что можно идти медленно. Что можно не сразу.
Девушка опустила взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё были напряжены, но хватка ослабла. И в этой почти незаметной перемене было больше, чем во всех сказанных словах. Впервые за долгое время ей стало чуть легче дышать.
***
На следующий день.
Пятница встретила Катю серым, но уже не таким тяжёлым дождём, как прошлый. Он шёл ровно, без истерики, усталый за ночь, и теперь просто делал свою работу — смывал пыль с асфальта и с её мыслей, оставляя после себя мокрый, тусклый блеск.
Кравц проснулась без будильника, в шесть сорок семь. Сердце колотилось не от кошмара, а от странного, почти электрического предчувствия, будто кто-то провёл пальцем по натянутой струне внутри неё.
Вчерашний мужчина из кофейни всё ещё стоял перед глазами — не он, но так похож, что внутри всё переворачивалось. Она долго лежала, глядя в белый потолок, и повторяла про себя, как мантру, стараясь, чтобы голос не дрожал:
— Не он. Не он. Не он. Это был не он.
Слова звучали глухо, как камни, брошенные в глубокий колодец. Каждый раз, когда она произносила их, на дне что-то отзывалось — тихим, насмешливым эхом. Потому что тело помнило лучше, чем разум. Оно помнило запах дождя на чужой коже, лёгкий наклон головы, даже то, как Ваня держал чашку — чуть слишком крепко, но легко.
Катерина медленно села на кровати. Простыня сползла с плеча, обнажив старый, уже почти белый шрам у ключицы — его укус. Тот самый шрам, который когда-то Иван целовал с особенной, почти благоговейной злостью. Девушка провела по нему пальцами, и трещина внутри отозвалась ноющей болью.
— Не он, — повторила она уже вслух, но голос предал её: вышел хриплым, надломленным.
Дождь за окном усилился на секунду, будто услышал и усмехнулся. Кравц встала, подошла к окну. Стекло было холодным. По нему стекали тонкие струйки, оставляя за собой прозрачные дорожки, похожие на слёзы. Город внизу выглядел вымытым, но не очищенным — просто мокрым, серым, равнодушным. Таким же, какой она чувствовала себя по утрам.
***
Кофейня.
Сегодня Катерина снова пойдёт туда.
Не потому, что хочет кофе. А потому, что внутри уже поселилось это проклятое, липкое предчувствие: если она не увидит его снова, трещина пойдёт дальше. Глубже. И тогда фарфор окончательно расколется. Девушка должна рассмотреть его лучше, она должна убедиться, что это был не он.
И вновь кофейня встретила её привычным, почти домашним теплом — запахом свежемолотых зёрен, влажного дерева и едва уловимой сладостью корицы. Дождь остался снаружи, только стучал по большому окну тихими, настойчивыми пальцами, будто просился внутрь.
Катерина вошла, стряхивая капли с капюшона. Внутри было полутемно, приглушённый свет ламп падал на старые дубовые столы и потёртые кожаные кресла. Она заказала свой обычный латте без сахара и села за столик у окна, где сидела последние месяцы. Место позволяло видеть вход и всю стойку, не привлекая внимания.
Кравц не искала его глазами. По крайней мере, так себе говорила. Руки сами собой обхватили горячую чашку, будто пытаясь согреться изнутри. Пар поднимался медленно, лениво, смешиваясь с её дыханием. Катерина смотрела в окно, на мокрый тротуар, на спешащих людей под зонтами, но всё её существо было натянуто, как струна. Каждое движение за спиной, каждый новый голос у стойки заставляли сердце пропускать удар.
А потом вошёл он.
Тот же рост. Та же тяжёлая, чуть сутулая походка — будто он всегда несёт на плечах нечто невидимое и непомерно тяжёлое. Тот же тёмный свитер с высоким воротом, потемневший от дождя на плечах. Волосы немного длиннее, чем у Ивана, но того же светлого оттенка — мягкого, тёплого блонда, напоминающего шерсть золотистого ретривера.
Когда парень повернулся к бармену, чтобы сделать заказ, Катерина увидела его профиль — и внутри у неё всё оборвалось: то ли от внезапной печали, то ли от неуместной, почти болезненной радости. Не он. Конечно, не он.
Но сходство было жестоким. Губы — чуть полнее, линия скул — мягче, а глаза… глаза были другими. Цвет тот же — пастельно-зелёный, — но глубже, спокойнее. В них не было той хищной, выворачивающей наизнанку ярости, которую она так хорошо помнила. И всё же они смотрели в ту же сторону, куда когда-то смотрел Иван — будто видели её насквозь.
Парень взял свой кофе — чёрный, без молока, она заметила это краем глаза — и прошёл мимо её столика. На секунду их взгляды встретились. Коротко. Случайно. Он слегка кивнул, почти незаметно, как делают вежливые незнакомцы, и сел за два столика от неё, спиной к стене.
Катерина опустила глаза в чашку. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь шум кофемашины. Пальцы на фарфоровой кружке побелели.
— «Не он», — снова повторила она про себя, но на этот раз слова прозвучали слабо, почти жалко.
Незнакомец достал книгу — потрёпанное издание в тёмной обложке — и открыл её на заложенной странице. Он не смотрел на неё больше. Сидел спокойно, пил кофе маленькими глотками, изредка проводя пальцем по краю страницы. Но Катерина чувствовала его присутствие кожей. Как будто воздух между ними стал плотнее, тяжелее.
Кравц сделала глоток латте. Горячая жидкость обожгла язык, но она даже не поморщилась. Боль была привычной и родной. Дождь за окном усилился. Капли бежали по стеклу быстрыми, нервными дорожками. А внутри Катерины тихо, продолжала трескаться фарфоровая кукла. Трещина шла глубже. И на этот раз она уже не была уверена, что хочет её остановить.
***
Душно. Очень душно и мокро.
Катерина открыла глаза. Удивилась ли она тому, что снова оказалась в сне, где всё тонет в оттенках красного? Нет. Но на этот раз под ногами был не шелк — под ногами были густые сгустки крови, и сама она была в них измазана.
В этом сне комната была точно такой же, как прежде: тяжёлые алые занавеси из плотного шёлка, приглушённый золотисто-красный свет, будто комната дышала жаром и тайной. Но теперь под босыми ногами девушки вместо скользкого прохладного шёлка плескалась густая, тёплая, живая кровь. Она была невероятно красивого, глубокого алого цвета — почти рубинового, с лёгким золотистым отблеском в свете свечей. Кровь мягко обволакивала щиколотки, тёплая, вязкая, как свежий мёд, но с металлическим, сладковато-медным запахом, который кружил голову. Каждый шаг вызывал тихий, влажный чавкающий звук, и следы за ней медленно затягивались, словно комната сама впитывала её присутствие.
Иван лежал голый на широкой кровати в центре комнаты. На этот раз тело не обволакивал красный шёлк. Парень был полностью обмазан уже застывшей тёмной кровью, с глубоким бордовым оттенком, как старая засохшая краска. Кровь покрывала его кожу тонкой, но плотной коркой: грудь, руки, шею, лицо. Она трескалась при малейшем движении, открывая под собой живую, тёплую плоть. Но глаза его оставались прежними — светлые, бархатные, полные нежности и силы. Он слегка приподнялся на локте, и корка на его плече с тихим треском лопнула, обнажив блестящую кожу.
— Иди ко мне, моя девочка… — позвал он мягко, шёпотом, но голос проникал прямо в грудь, обволакивая сердце. — Ты же моя нежная трусишка. Не бойся, это твоя кровь. И моя. Это
наша кровь. Мы уже смешали их.
Девушка замерла посреди комнаты, кровь ласково обнимала её икры. Иван улыбнулся — медленно, ласково, без тени угрозы:
— Ты всё ещё не понимаешь, почему тебя так сильно тянет ко мне? Почему каждый раз, когда ты пытаешься уйти, внутри тебя будто рвётся что-то живое? Почему даже в реальной жизни ты не можешь дышать спокойно, когда меня нет рядом?
Парень протянул руку. На ладони, среди треснувшей корки, виднелась свежая, ещё влажная линия — словно недавний порез.
— Потому что ты сама дала мне согласие. Не только здесь, во сне. В жизни тоже. Ты смотрела мне в глаза — теми самыми глазами, что сейчас смотрят на меня с таким страхом и желанием одновременно — и сказала: «Я твоя. Навсегда. Только твоя. Я принадлежу только тебе и никому больше».
Его голос стал ещё тише, но каждое слово ложилось в душу, как тяжёлый камень:
— Ты произнесла это не в шутку. Не в порыве страсти. Ты сказала это серьёзно, от всего сердца, отдавая себя целиком. Ты отдала мне право на себя — на своё тело, на свою душу, на каждую свою мысль и каждое своё желание. Ты сама связала нас. Своей собственной кровью, словоми желанием. И теперь эта связь неразрывна. Ты чувствуешь её каждую секунду, потому что часть тебя уже живёт внутри меня. А часть меня — внутри тебя. Ты знаешь, что здесь нет никакой магии, только то, что я воспринял эти слова всерьез, пока ты их говорила от страха за свою жизнь.
Иван медленно сел на кровати, застывшая кровь на его груди осыпалась мелкими тёмными чешуйками, падая в лужу под ногами и растворяясь в ярко-алом:
— Ты моя, зайка. Не потому, что я тебя когда-то присвоил себе как зверька. А потому, что ты сама пришла и отдала себя. И теперь ты не можешь уйти — не потому, что я не пускаю. А потому, что внутри тебя больше нет желания уходить. Только желание быть со мной. Быть моей. Навсегда.
Он протянул к ней обе руки, ладони раскрыты, покрытые трещинами тёмной корки:
— Ну же... Шагни. Почувствуй, как твоя кровь под ногами приветствует тебя. Как она тянет тебя ко мне. Потому что это уже не просто кровь. Это наше обещание.
Твоё обещание. И ты его никогда не нарушишь… потому что не хочешь.
Комната вокруг тихо пульсировала в такт его словам, и кровь под ногами девушки стала чуть теплее, словно ласково подталкивая её вперёд, к кровати, к нему. К тому, кому она сама когда-то добровольно отдалась — целиком и навсегда.
***
Девушка резко открыла глаза.
Сердце колотилось так, будто всё ещё билось внутри той кровавой комнаты. Она лежала не на твердом столе, а на мягком диване в тихом, уютном уголке кофейни. За окном уже сгущались сумерки, тёплый свет ламп мягко освещал деревянные столы и полки с книгами. Воздух пах свежесваренным кофе и корицей.
Над ней склонился молодой мужчина. Тот самый. Тот, чьё лицо каждый раз заставляло её замирать: зеленые бархатные глаза, точёные скулы, лёгкая щетина и та же спокойная, почти гипнотическая нежность во взгляде, что и у Ивана из сна. Только теперь он был живым, тёплым и очень реальным.
Хоть это был вовсе не он.
— Простите, пожалуйста… — произнёс он тихо, невероятно мягко и вежливо, почти шёпотом, чтобы не напугать её лежащую перед ним девушку. Голос был низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. — Я не хотел вас беспокоить, но вы спали уже больше сорока минут, и… мне показалось, вам плохо. Вы вздрагивали, дышали так тяжело… Я очень переживал. Простите, если разбудил слишком резко и вообще за то, что... Ну в общем я перенес вас сюда.
Незнакомец выпрямился, держа в руках небольшую чашку с водой, и слегка поклонился — старомодно, но естественно:
— Меня зовут Василий. Василий Франц. Я частенько захожу в эту кофейню… и, кажется, уже раз десятый встречаюсь с вами.
Девушка села, всё ещё чувствуя, как ноги будто помнят тёплую вязкую кровь из сна. Василий тут же отступил на полшага, давая ей пространство, и улыбнулся — тепло, но сдержанно.
— Катерина… — тихо сказала она, всё ещё немного растерянно.
— Катерина, — повторил он её имя с такой нежностью, будто пробовал его на вкус. — Очень красивое имя. Рад наконец-то познакомиться официально, а не взглядом.
Он поставил стакан с водой перед ней и продолжил всё так же вежливо, почти церемонно:
— Если вам нехорошо, я могу вызвать такси или… просто посидеть рядом, пока вы придёте в себя. Никаких обязательств. Мне действительно было тревожно за вас.
Кравц посмотрела на него внимательнее. В его манерах сквозила какая-то старосветская воспитанность.
— Спасибо… — прошептала она. — Я в порядке. Просто… странный сон.
Василий кивнул, не спрашивая подробностей, и слегка улыбнулся уголком губ.
— Тогда, если позволите… Я бы хотел загладить свою невольную навязчивость. Через неделю мой отец устраивает небольшой культурный вечер в нашем доме — камерный концерт, классическая музыка, немного поэзии и хорошее вино. Ничего слишком пафосного, но очень душевно. Я был бы искренне рад, если бы вы составили мне компанию. В честь нашего знакомства. Никакого давления, конечно. Если вам будет некомфортно — просто скажите, и я больше не буду вас беспокоить.
Он достал из кармана изящную визитную карточку тёмно-бордового цвета с золотым тиснением и аккуратно положил её на журнальный столик перед девушкой:
— Здесь мой номер и адрес компании в которой я владелец. Если решите прийти — напишите мне, я пришлю машину. Если нет… я пойму и не обижусь. Главное, чтобы вам было хорошо.
Василий снова слегка поклонился, глядя на неё с той самой тихой, почти болезненной нежностью, от которой внутри всё сжималось точно так же, как во сне от взгляда Ивана:
— Ещё раз простите, что разбудил. И… добро пожаловать обратно в реальность, Катерина.
Он отступил на шаг, но не уходил окончательно, ожидая, готова ли она продолжить разговор или ей нужно побыть одной. В его глазах светилась искренняя забота и что-то гораздо более глубокое — то самое притяжение, которое она так хорошо знала по снам, от другого человека. Только теперь оно было живым и стояло прямо перед ней без капли злости.
***
Несколько дней Катерина не могла принять решение. Она стояла перед зеркалом в своей небольшой квартире, держа в руках визитку тёмно-бордового цвета, и смотрела на аккуратный золотой шрифт: «Василий Франц». Сердце билось неровно. Каждый раз, когда она вспоминала его голос, его глаза и то, как он склонился над ней в кофейне, внутри поднималась та же сладкая, пугающая тяга, что и во сне с Иваном:
— «Неужели я отпускаю его», — задавалась вопросом девушка. И вроде бы все хорошо, но пальцы всё равно дрожали.
Кравц откладывала звонок три дня подряд. То находила себе дела, то убеждала себя, что это плохая идея, то просто сидела и смотрела на экран телефона. Наконец вечером в среду, когда за окном уже стемнело, она набрала номер.
Гудки казались бесконечными. Когда Василий ответил, его голос был таким же мягким:
— Да?
Девушка сглотнула:
— Здравствуйте, Василий… Это Катерина. Я… долго думала. И, наверное, всё-таки приду. Если приглашение ещё в силе.
— Катерина? Я очень рад, что вы позвонили. Конечно, в силе, — тихо и тепло ответил он. — Я уже начал переживать, что вы откажетесь. Спасибо, что дали мне шанс. Я пришлю машину к семи вечера в субботу. И… если в последний момент передумаете — просто напишите. Я пойму.
— Хорошо… — почти шёпотом сказала она и быстро попрощалась, чувствуя, как горят щёки.
В субботу вечером Катерина стояла перед зеркалом уже полностью одетая. Она выбрала строгий, почти суровый наряд, будто пыталась защититься им от самой себя. Чёрное платье миди из плотного матового шёлка с высоким воротником-стойкой и длинными рукавами. Платье было абсолютно закрытым, без единого декольте, с чуть завышенной талией и узкой юбкой, которая подчёркивала фигуру, но не открывала ничего лишнего. На ногах — чёрные замшевые лодочки на невысоком каблуке. Волосы она собрала в тугой низкий пучок, отчасти классический. Единственным украшением стали маленькие жемчужные серьги и тонкая серебряная цепочка. Макияж минимальный: чёрная стрелка и матовая красная помада. Она выглядела элегантно, строго и немного недоступно — словно шла на важную деловую встречу.
Ровно в семь машина — тёмный классический Mercedes — мягко остановилась у её дома. Водитель был вежлив и молчалив.
Когда Катерина вошла в особняк семьи Франц, Василий встретил её в холле.
Увидев девушку, он на секунду замер, а потом улыбнулся той самой нежной, чуть растерянной улыбкой:
— Катерина… Вы выглядите потрясающе. Очень… строго и красиво. Спасибо, что пришли. — мужчина предложил ей руку и провёл в главный зал.
Культурный вечер уже начинался. Зал был освещён тёплым, приглушённым светом старинных бра. Пол устлан тёмно-бордовыми коврами, кресла и диванчики обиты глубоким зелёным бархатом. В воздухе витал лёгкий аромат дорогого вина, воска свечей и нотки сандала. Гостей было около тридцати пяти — люди искусства, музыканты, преподаватели консерватории и близкие друзья семьи. Атмосфера была камерной, почти интимной.
Отец Василия, Александр Франц, высокий статный мужчина с седеющими висками, подошёл к ним почти сразу. Он поцеловал Катерине руку и сказал тихо, с достоинством:
— Добро пожаловать в наш дом, Катерина. Василий говорил о вас с большим теплом. Мы рады вас видеть.
Программа вечера была изысканной и неспешной:
Сначала молодой пианист исполнил два ноктюрна Шопена. Музыка лилась тихо и проникновенно, заполняя пространство между людьми. Катерина сидела рядом с Василием, чувствуя тепло его руки совсем близко, но не касаясь её.
Затем вышла поэтесса с низким, чуть дрожащим голосом и прочитала стихи о любви, которая сильнее времени и страха. Катерина невольно вздрогнула — строки слишком точно попадали в то, что она чувствовала последние дни.
После небольшого перерыва, за которым гости пили красное вино и тихо переговаривались, струнный квартет сыграл часть камерной музыки Брамса — нежно, глубоко и очень эмоционально.
Вдруг в центр зала вышел сам Александр Франц. Он сел за чёрный рояль и исполнил первую часть «Лунной сонаты» Бетховена. Играл он не идеально технически, но с такой искренней, почти болезненной глубиной, что в зале наступила полная тишина, а у многих на глазах блестели слёзы.
Всё это время Василий был рядом. Он почти не отпускал её внимания: иногда тихо наклонялся и шептал на ухо короткие, точные замечания, иногда просто молчал, но его присутствие ощущалось каждой клеточкой. Когда «Лунная соната» закончилась и зал взорвался сдержанными аплодисментами, он слегка сжал её пальцы и прошептал:
— Я очень рад, что вы здесь. С вами этот вечер стал совсем другим.
В самом конце вечера, когда гости уже чутка подустали, ведущий тихо объявил:
— А теперь, специально для нас, выступит наш дорогой гость — сын нашего делового союзника — Иван Бессмертных.
Из боковой двери вышел мужчина в безупречном изысканном костюме тёмно-антрацитового цвета. Костюм сидел на нём идеально: узкий, но элегантный пиджак, белоснежная рубашка с тонкими серебряными запонками и чёрный шёлковый галстук. Волосы были аккуратно зачёсаны назад, а на лице лежала лёгкая, почти царственная улыбка. Он прошёл к роялю уверенной, но неторопливой походкой, слегка поклонился залу ради приличия и сел за инструмент.
И только когда он повернул лицо к залу, чтобы кивнуть публике перед началом, Катерина почувствовала, как внутри всё обрывается. Это был он. Блять. Это был Ваня.
Тот самый Иван из её снов. Тот, кто лежал на кровати, обмазанный застывшей тёмной кровью, тот, кто нежно звал её к себе, пока она шла по лужам густой алой крови. Тот, кто шептал ей, что она сама отдала себя ему навсегда. Да черт с этим сном. Это был ебаный носильник который избивал ее и душил теми пальцами, которыми сейчас будет играть.
Теперь он сидел за роялем в реальном зале, в дорогом костюме, с абсолютно спокойным и даже немного отстранённым выражением лица. Его тёмные бархатные глаза медленно обвели гостей и на долю секунды остановились на ней. Катерина почувствовала, как холод пробежал по спине, а потом — жар, такой знакомый и пугающий. И все таки мир тесен.
Он поднял руки над клавишами. И заиграл. Это был Реквием — Lacrimosa, которую исполняют хором и на скрипке. Музыка полилась тяжёлая, скорбная, невероятно красивая и одновременно жестокая. Каждый аккорд звучал так, будто он играл не просто ноты, а прямо в её душу. Пальцы двигались уверенно, почти ласково, но в мелодии была та же жестокая сила, которую он проявлял по отношению к ней в том скрипучем доме.
Катерина сидела неподвижно, не в силах отвести взгляд. Ей казалось, что под ногами снова плещется тёплая кровь, а воздух в зале стал густым и сладковато-медным. Каждый звук отзывался внутри неё словами, которые он произносил во сне:
— «Ты сама дала мне согласие… Ты сказала, что принадлежишь только мне…»
Василий, сидевший рядом, слегка наклонился к ней и тихо спросил:
— Вам плохо? Вы побледнели…
Но Катерина не могла ответить. Она смотрела только на мужчину за роялем. На Ивана. А он, продолжая играть, на мгновение снова поднял глаза и посмотрел прямо на неё — долго, глубоко, с той самой нежной и одновременно собственнической улыбкой, которую она так хорошо помнила.
Lacrimosa продолжала звучать, заполняя весь зал, и в этот момент реальность и сны окончательно начали сливаться. Катерина поняла, что больше не может притворяться, будто это просто совпадение.
— Да, все... — Катерина сглотнула. Он был здесь. Настоящий. И он играл именно для неё. Он знал, что встретит ее здесь. Определенно знал. — Все хорошо. — дрожащим голосом завершила предложение.
Он блять нашел её.
