Зайка

***

      Катерина резко открыла глаза.       Она всё ещё сидела в зале.       Мягкое бархатное кресло под ней, приглушённый тёплый свет старинных бра, лёгкий аромат дорогого вина, воска свечей и сандала. Рядом сидел Василий и смотрел на неё с тихой тревогой. На сцене, за чёрным роялем, заканчивал выступление совсем другой человек — пожилой пианист с седыми висками, который только что доиграл последнюю часть «Лунной сонаты» Бетховена. Зал наполнился сдержанными аплодисментами.       Катя почувствовала, как холодный пот стекает по спине. Сердце колотилось тяжело и неровно. Она уснула прямо во время выступления. Не во время Lacrimosa Ивана. Иван, как оказалось, ей просто приснился.       Его не было на сцене. Парень, игравший реквием, был всего лишь сном.        Она глубоко вдохнула, пытаясь прийти в себя. Василий мягко коснулся её запястья: — Екатерина… вам нехорошо? Вы побледнели и заснули на несколько минут. Я не стал вас будить, чтобы не мешать музыке, но вы вдруг сильно вздрогнули.       Она попыталась улыбнуться, но получилось плохо: — Простите… Просто очень устала последние дни. Сон навалился неожиданно.       Василий кивнул с пониманием, не задавая лишних вопросов: — Хотите воды? Или, может, выйти на воздух? — Нет, спасибо… Я в порядке. — Катерина оглядела зал. Никакого Ивана. Ни в тёмно-антрацитовом костюме, ни с бархатными глазами, ни с той собственнической улыбкой. Только гости, музыканты, приглушённый свет и спокойная, камерная атмосфера. На сцене теперь готовился к выступлению струнный квартет.       Катерина откинулась на спинку кресла и закрыла глаза на секунду, пытаясь унять дрожь в руках. Сон был таким ярким, таким плотным… Она почти поверила, что он здесь. Что он нашёл её. Что Lacrimosa звучала именно для неё. Что он смотрел прямо в душу и говорил: «Ты пришла сама».       Но это был всего лишь сон.       Иван не нашёл её.              Всё хорошо.       Он всё ещё где-то далеко. В той старой жизни, которую она оставила позади вместе с разбитым телефоном и старой фамилией.       Василий тихо наклонился к ней: — Если хотите, мы можем уйти пораньше. Я не хочу, чтобы вам было некомфортно. — Нет, — ответила девушка чуть твёрже, чем хотела. — Давайте дослушаем. Здесь… спокойно.       И это было правдой. Здесь действительно было спокойно. Никакой крови под ногами. Никакого красного шёлка. Никакого тяжёлого дыхания за спиной. Только музыка, вино и вежливый, немного старомодный мужчина рядом, который не требовал от неё ничего, кроме компании.       Когда квартет заиграл Брамса, Катерина позволила себе расслабиться. Мелодия была нежной, глубокой, но без той жестокой красоты, которая звучала в её сне. Она слушала и чувствовала, как напряжение медленно отпускает плечи. Василий иногда тихо комментировал что-то про исполнение, и его голос был спокойным, приятным. Без хрипотцы. Без скрытой угрозы.       Во время небольшого перерыва они вышли в соседнюю комнату, где подавали лёгкие закуски и вино. Василий принёс ей бокал красного и тарелку с фруктами: — Вы выглядите лучше, — сказал он мягко. — Цвет лица вернулся. — Спасибо. И простите ещё раз за то, что уснула. Не очень вежливо с моей стороны.       Он улыбнулся уголком губ: — Наоборот. Значит, вам здесь комфортно. Музыка усыпляет только тогда, когда она действительно трогает.       Они поговорили немного о книгах, о переводах, о погоде. Василий не давил, не задавал личных вопросов, не смотрел на неё так, будто хотел проглотить. Просто был рядом — тёплый, вежливый, безопасный.       Когда вечер подошёл к концу, мужчина проводил Катерину до машины: — Спасибо, что пришли, Катерина. Мне было очень приятно провести этот вечер с вами. Если захотите повторить — просто напишите.       Менль кивнула: — Спасибо вам. Было… хорошо.

***

      Дома, уже глубокой ночью, она стояла у окна своей квартиры и смотрела на дождь. Сон всё ещё стоял перед глазами слишком ярко. Особенно момент, когда Иван посмотрел на неё во время игры и улыбнулся. Особенно слова, которые он произнёс внутри её головы: «Ты пришла сама». Но это был сон. Девушка уснула в зале во время настоящей музыки, а подсознание подсунуло ей самое страшное и самое желанное одновременно.       Катерина прижалась лбом к холодному стеклу и тихо прошептала в пустоту: — Все хорошо.       Она повторяла это несколько раз, как мантру, пока дыхание не выровнялось. Потом легла в постель, включила ночник и долго лежала, глядя в потолок. В эту ночь сон не вернулся.        По крайней мере, не сразу.       Но где-то глубоко внутри, в самой тёмной части сознания, всё ещё тихо звучала последняя нота Реквием. И чей-то знакомый бархатный голос шептал где-то на грани слышимости: — Рано или поздно ты всё равно услышишь меня по-настоящему, моя девочка.       Катерина вздрогнула во сне, но не проснулась. Пока не проснулась. Пока это был всего лишь сон.

***

      Спустя два дня после того памятного вечера в особняке Франца, Катерина вновь проснулась среди ночи — разбудил её собственный крик, резкий и отчаянный. Подобные пробуждения уже перестали быть редкостью и начинали изрядно тяготить девушку: тревожные сны возвращались снова и снова, не давая ей ни покоя, ни передышки.       Катерина сидела на кровати, судорожно прижимая ладонь к горлу, словно на коже всё ещё оставалось прикосновение чужих, безжалостных пальцев. Дыхание сбивалось, и каждый вдох давался с трудом, будто невидимая хватка не желала отпускать её даже наяву. Комната утопала в густой темноте; лишь тусклый, холодный свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь плотные шторы, очерчивал зыбкие тени на стенах. В этой полутьме всё казалось чужим и настороженным, словно само пространство наблюдало за ней. Сердце билось отчаянно и неровно, так сильно, что отдавалось болью в груди — ещё мгновение, и, казалось, оно действительно разорвёт рёбра. Во рту стоял горький металлический привкус, настойчиво напоминавший о пережитом сне — о крови, вкус которой она всё ещё ощущала так ясно, будто это было не видение, а реальность.       В этом сне Иван не сидел за роялем — музыка не звучала вовсе.       Он стоял совсем рядом, у самой её кровати, в её квартире, такой же реальной и узнаваемой, как наяву. На нём был тот самый тёмно-антрацитовый костюм, промокший насквозь от дождя. Вода медленно стекала с его волос, тянулась тонкими струйками по вискам и падала на плечи, оттуда — на пол, оставляя на белой поверхности редкие, глухие капли.       Он молчал. Смотрел на неё долго, пристально, почти неподвижно, и в этом взгляде не было ни спешки, ни сомнения — только холодная уверенность, от которой становилось не по себе.       А потом он сделал едва заметное движение, протянул к ней руку — спокойно, будто приглашая, а не приказывая — и произнёс тихо, почти ласково, с пугающей нежностью: — Пора домой, зайка. Ты уже достаточно набегалась.       Девушка проснулась в тот самый миг, когда его пальцы с неестественной силой сжали её горло, словно намереваясь сломать его — резкая боль и ощущение удушья вспыхнули так ярко, что граница между сном и реальностью на мгновение исчезла.       Катя резко села, хватая ртом воздух, и почти вслепую включила все лампы в квартире. Яркий свет болезненно резанул по глазам, заставив зажмуриться, но она не выключила ни одной. Ей нужен был этот свет — беспощадный, лишающий теней, не оставляющий места ничему скрытому.       Катя обошла всю квартиру, шаг за шагом, будто следуя строгому ритуалу. Проверила замки — один раз, потом ещё раз. Заглянула под кровать, распахнула шкаф, отдёрнула шторы. В каждом углу, в каждой тени она искала подтверждение — или опровержение.       Ничего. Конечно, ничего.       Только собственное отражение в зеркале. Бледное лицо, почти прозрачное в этом свете, тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы. Чужое, уставшее, словно она смотрела не на себя, а на кого-то, кто давно не спал и уже почти не верил в происходящее.       Куда исчезла та бойкая, упрямая девушка, которой она была до встречи с Ваней? Казалось, от неё осталась лишь тень — тонкая, надломленная. Такие, как она, ломаются особенно красиво: не сразу, не грубо, а медленно, почти незаметно, пока однажды от прежней силы не остаётся ничего, кроме воспоминания. Как же парень был прав, когда говорил ей это.       Девушка медленно опустилась на пол в прихожей, обхватила колени руками и закрыла глаза. Нужно было дышать. Просто дышать. Четыре — вдох. Четыре — задержка. Четыре — выдох. Снова. И снова. И снова.       Пока дрожь в пальцах не стала слабее, пока сердце не перестало биться так яростно, будто пытается вырваться наружу. — Это был сон, — шептала она в пустоту, почти беззвучно, словно боялась, что кто-то может услышать. — Просто сон. Он не знает, где я. Он не был на том вечере. Парень, игравший реквием, — всего лишь... сон. Очередной.       Слова звучали правильно, логично, убедительно, но внутри уже зарождалось новое чувство. Такое тихое и вязкое, не дающее покоя.       Это был не страх. Нет. Страх был бы куда проще.       Это была на столько сильная тревога, странным образом смешанная с тянущей, болезненной тоской. Потому что даже во сне его голос звучал слишком живо, слишком близко. Так, будто он действительно стоял рядом — здесь, в этой самой квартире — и терпеливо ждал, когда она наконец перестанет сопротивляться… и сама протянет ему руку. Когда сама потянется к нему.       Утром девушка не смогла работать. Слова в переводе путались, предложения расползались. Она закрыла ноутбук и просто сидела у окна, глядя, как апрельский дождь снова поливает город. Телефон лежал рядом. На экране — сообщение от Василия, пришедшее вчера вечером: — «Добрый вечер, Катерина. Надеюсь, вы хорошо добрались домой. Если захотите снова послушать музыку или просто выпить кофе — я всегда рад. Без каких-то обязательств.»       Катерина так и не ответила. В полдень позвонила психологу и попросила внеочередную встречу. Вилена, к счастью, нашла окно на завтра.       Вечером же Катя с горем пополам заставила себя выйти из дома. Не в кофейню — туда она пока не могла. Просто прошлась по людной улице, держа руку в кармане на перцовом баллончике. Каждый высокий светловолосый мужчина заставлял её замирать на полшага. Она ловила себя на том, что ищет знакомый силуэт, знакомый наклон головы, знакомые плечи. И ненавиделасебя за это.       Ночью же сон вернулся снова. Как всегда настойчиво, будто не желая отпускать её ни на шаг.       На этот раз Катя оказалась в красной комнате. Немного отличающейся от той, в которой «просыпалась» раньше. Пространство тянулось вверх, растворяясь в высоких потолках, как в особняке Франца. Воздух казался тяжёлым, неподвижным. Тяжёлые алые занавеси спадали густыми складками, и теперь они были настоящими — плотный бархат поглощал свет, делая его вязким и почти осязаемым.       Под ногами был не холодный липкий пол — не кровь. А вновь, уже больше надоедливый, чем желаемый — красный шёлк. Гладкий, прохладный, скользящий под ступнями, как живая поверхность, едва уловимо колышущаяся при каждом движении.       Иван сидел на краю широкой кровати. Уже без костюма, как в предыдущем сне — только в белой рубашке, с расстёгнутым воротом, открывающим линию шеи. Он выглядел иначе — не менее опасным, но более близким.       Он смотрел на неё долго, не отрываясь. В этом взгляде не было ни спешки, ни давления — лишь спокойная уверенность человека, который знает, что его всё равно услышат.       Когда он заговорил, голос прозвучал тихо, так мягко, что хотелось поверить в добрые намерения, но от этого становился только глубже, проникая под кожу: — Ты уснула во время музыки, потому что твоё тело уже знает правду. Оно устало притворяться, что может жить без меня.       Парень чуть склонил голову, словно разглядывая её внимательнее, и в этом движении было что-то такое... нечто нежное: — Приди сама, Катенька. Пока я ещё могу ждать.       Катенька проснулась в слезах. Подушка была мокрой. Между ног предательски пульсировала знакомая, призрачная тяжесть — та самая, от которой она когда-то просыпалась с чувством вины и стыда.       Утром же девушка пришла к психологу раньше времени. Села в глубокое кресло и долго молчала, прежде чем заговорить: — Я снова вижу его, — наконец произнесла она. — Почти каждую ночь. Иногда он играет на рояле. Иногда просто стоит рядом. А вчера… вчера он был в моей квартире. Сказал, что пора домой.       Вилена слушала как всегда внимательно, не перебивая: — И что вы чувствуете, когда просыпаетесь? — как же девушку бесила эта... дежурная фраза — « И что вы чувствуете?» — а как она сама думает, что она блять чувствует?       Катя опустила взгляд на свои руки: — Животный страх если честно. Но и… тоску. Я ненавижу себя за эту тоску. Он сломал меня. Он убил Сашу — мою единственную на столько любимую подругу. А я просыпаюсь и думаю о том, как его голос звучал во сне. Как он называл меня «зайка».       Психолог помолчала, потом спросила мягко: — А что было на культурном вечере? Вы говорили, что собирались туда пойти.       Катерина рассказала. Про Василия, про музыку, про то, как уснула во время сонаты и увидела Ваню за роялем. Как проснулась уже после, в реальном зале, и почувствовала огромное облегчение. — Но облегчение длилось недолго, — добавила она горько. — Потому что теперь я боюсь, что каждый новый сон — это предупреждение. Что он действительно где-то рядом. Что он просто ждёт, когда я расслаблюсь.       Вилена кивнула: — Катерина, ваши сны — это не пророчества. Это ваша психика пытается переработать травму. Иван стал для вас одновременно источником ужаса и источником… привязанности. Это классический Стокгольм. Тело и разум до сих пор ищут объяснение тому, что произошло. Сны дают вам возможность снова и снова проживать ситуацию, но уже с ощущением контроля. Или без него. — А если это не только сны? — тихо спросила Катя. — Если он действительно нашёл меня? —  Но пока у вас нет никаких реальных доказательств, так ведь? Это паранойя и всего. Только сны и тревога. Давайте работать с тем, что есть здесь и сейчас.       После сеанса Катерина почувствовала себя немного легче. Она даже ответила Василию коротким сообщением: — «Спасибо за вечер. Было приятно. Пока не готова к новым встречам, но кофе, возможно, когда-нибудь выпью».       Мужчина ответил почти сразу: — «Понимаю. Когда будете готовы — напишите. Без спешки».       Следующие три дня прошли относительно спокойно. Кошмары стали реже, но не исчезли совсем. Иногда Иван просто молча стоял в углу комнаты и смотрел. Иногда шептал её имя. Один раз она увидела, как он моет её под ледяным душем — точно так же, как когда-то в реальности, — и шепчет «прости меня» снова и снова.       На четвёртый день она снова пошла в свою кофейню. Не в ту, где познакомилась с Василием, а в другую — подальше от дома, в соседнем районе. Села у окна, заказала латте с овсяным молоком и открыла ноутбук. Работалось плохо, но девушка заставляла себя.       Когда Катя уже допивала кофе, дверь тихо открылась, впуская внутрь прохладный весенний воздух. На пороге появился высокий мужчина в лёгкой куртке. Светлые волосы, широкие плечи, уверенная, почти небрежная осанка — он выглядел так, будто полностью принадлежал этому миру, живому и настоящему.       Он спокойно подошёл к стойке, заказал чёрный кофе без сахара и, ожидая, чуть повернулся к залу.       Пара секунд — и от прежнего спокойствия не осталось и следа, словно самой Катерины здесь больше не было.        Ещё один. Ещё один человек, до боли похожий. Слишком знакомые линии, слишком узнаваемый силуэт — как будто мир нарочно подсовывал ей отражения, одно за другим.       Мысль вспыхнула резко и неприятно: либо жизнь методично сводит её с ума, стирая границы между сном и реальностью, либо пытается настойчиво намекнуть — Иван не единственный, кто носит подобные черты.       Дома она снова заперлась на все замки, села на пол в прихожей и заплакала — тихо, без всхлипов, просто позволяя слезам течь, как делала почти после каждого выхода.       Как же она устала. Устала просыпаться от собственного крика. Устала ненавидеть ту часть себя, которая до сих пор тянулась к нему.        Вечером девушка все таки написала Василию: — «Если приглашение на кофе ещё в силе — я, пожалуй, согласна. Только кофе. Ничего больше. В любое удобное для вас время».       Ответ пришёл через десять минут: — «Конечно в силе. Завтра в 15:00 в той же кофейне? Я буду рад просто поговорить».       Катерина долго смотрела на сообщение, потом написала короткое «хорошо» и выключила телефон.       Она не знала, правильно ли делает. Не знала, сможет ли когда-нибудь снова доверять кому-то. Но она знала одно: если она продолжит прятаться в четырёх стенах и бояться каждого высокого блондина, то рано или поздно просто сломается окончательно. А Катя очень хотела снова начать жить.       Даже если для этого придётся каждый день заново просыпаться после Lacrimosa, которая звучит только в её голове.

***

      Катерина пришла в кофейню за десять минут до назначенного времени. Села за тот же столик у окна, что и в прошлый раз, заказала латте и крепко сжала кружку обеими ладонями, словно пыталась согреться. Руки всё ещё слегка дрожали.       Василий появился ровно в три. В светлом свитере и тёмных брюках, без галстука — выглядел проще, чем на вечере в особняке, и от этого почему-то стало так комфортно. Он улыбнулся девушке издалека, не слишком широко, не слишком настойчиво, и Катя поймала себя на том, что впервые за долгое время ответила улыбкой почти искренне. — Добрый день, — сказал он, садясь напротив. — Рад, что вы пришли. — Я тоже… вроде бы, — тихо ответила она и тут же добавила:  — Простите. Я сейчас не очень хорошая компания. — Вы не обязаны быть «хорошей компанией». Просто будьте здесь. Этого достаточно.       Они говорили ни о чём и обо всём сразу. О новых переводах, которые она брала, о том, как он недавно был на выставке современного искусства и чуть не заснул от скуки. Василий умел слушать: не перебивал, не пытался как-то исправить её настроение, не лез в душу. Когда она замолкала надолго, он просто смотрел в окно вместе с ней.       В какой-то момент Катя поймала себя на том, что уже почти двадцать минут не думает об Иване.       Почти.       Пока не увидела, как за стеклом, на противоположной стороне улицы, остановился высокий мужчина в тёмной куртке. Светлые волосы, собранные в короткий хвост. Он стоял неподвижно, глядя в сторону кофейни. Лицо разглядеть не удалось — слишком далеко, да и плюсом отражение на стекле. Но осанка… плечи… наклон головы.       Сердце ухнуло вниз. Катя резко отвела взгляд и вцепилась в край стола. Чашка дрогнула, кофе плеснулся на блюдце. — Екатерина? — Василий мгновенно подался вперёд. — Что случилось? — Ничего… показалось, — выдохнула девушка, но голос предательски дрогнул. Она устала — до изнеможения, до тихого отчаяния. Устала от самой себя, от собственной слабости, от того, что всякий прохожий на миг оборачивается в его тень.       Она не понимала, что именно пытается сказать ей её же сознание, какую мысль настойчиво проталкивает сквозь страх и тревогу. Сейчас казалось лишь одно: оно будто ищет выход — любой ценой, даже если этот путь приведёт её к безумию.       Ей мучительно не хватало того внутреннего «я», которое когда-то откликалось на каждый её страх и сомнение. После всех пережитых унижений этот тихий голос становился всё слабее, всё реже давал о себе знать — пока однажды не исчез совсем, оставив за собой глухую, непробиваемую тишину.       Мужчина не стал настаивать. Просто повернулся в ту сторону, куда она смотрела, и несколько секунд внимательно изучал улицу. Потом снова посмотрел на неё — спокойно, без паники: — Там кто-то есть, кого вы не хотите видеть?       Катя закусила губу. Врать не хотелось, но и правду вываливать на первого встречного — тоже: — Я… не уверена. Иногда мне кажется, что я вижу его везде. Даже когда его там нет.       Василий кивнул, будто это было самое обычное признание на свете: — Хотите, я провожу вас домой? Или можем посидеть здесь ещё, пока вы не успокоитесь. Я никуда не тороплюсь.       Она посмотрела на него — на эти тёплые, чуть усталые глаза, на спокойные руки, лежащие на столе ладонями вверх, будто говорящие «я не трону, если не захочешь». И вдруг почувствовала, как внутри что-то слегка отпустило: — Давайте ещё посидим, — тихо сказала она. — Если вам не скучно. — Мне не скучно с вами.       Когда они выходили из кофейни через час, дождь уже кончился, и воздух пах мокрым асфальтом и свежей зеленью. Василий шёл рядом, держа дистанцию, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие как щит.       У подъезда она остановилась и несмело заговорила: — Спасибо, вам.. Василий. Правда. Я… давно не чувствовала себя так спокойно в компании кого-то.       Мужчина улыбнулся уголком губ: — Тогда давайте повторим. Без давления. Когда захотите.       Катя кивнула и уже почти вошла в подъезд, когда услышала его тихий, но твёрдый голос: — Екатерина.       Девушка обернулась. — Если однажды вам покажется, что это уже не просто «показалось»… позвоните мне. В любое время — даже ночью. Я приеду. Без вопросов.       От этих простых слов в груди вдруг что-то шевельнулось, мягко разливаясь теплом — робким и таким забытым. — И да… Вася. Просто Вася. — Девушка неожиданно для самой себя широко улыбнулась и задержала на нём взгляд — чуть дольше, чем было нужно. Потом едва заметно кивнула, словно соглашаясь с чем-то важным внутри, и, не оборачиваясь, скрылась за дверью.

***

      Ночь пришла тяжёлая и на этот раз сон был другим.       Она снова стояла в красной комнате, но теперь шёлк под ногами был тёплым, почти горячим, будто нагретым чьим-то телом. Иван же лежал на кровати, опираясь на локоть, и смотрел на неё сверху вниз. Рубашка расстёгнута полностью, волосы влажные, как после душа. Он не улыбался. Просто смотрел — долго, пристально, с той самой собственнической нежностью, от которой у неё когда-то подкашивались колени. — Ты встречаешься с ним, — произнёс он тихо, почти ласково. — С этим… безопасным дяденькой.       Катя попыталась отступить, но ноги не слушались. Шёлк держал её, обволакивал щиколотки, словно живой: — Это явно не твоё дело, — выдохнула она.       Иван медленно сел, свесив ноги с кровати. Теперь он был совсем близко. Так близко, что она чувствовала запах его кожи — тот самый, который когда-то сводил её с ума: — Всё, что касается тебя, — моё дело, зайка, — сказал он мягко. — Ты можешь прятаться за его спиной. Можешь пить кофе и улыбаться. Но когда ты закроешь глаза… ты всё равно будешь слышать меня. Потому что здесь, — он коснулся пальцем её виска, — я уже внутри.       Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её уха: — Скажи ему «спокойной ночи» сегодня. А завтра… приходи ко мне.       Катя проснулась, прижимая ладони к ушам, будто могла вытрясти из головы этот голос.

***

      На следующий день она снова встретилась с Василием. Уже не в кофейне — он предложил прогуляться по небольшому парку неподалёку. Весна наконец-то решила быть настоящей: цвели вишни, воздух был сладковатым и лёгким.       Они шли медленно. К сожалению их темы не сдвигались с места. Поэтому Катя вновь рассказывала ему о своей работе — о том, как переводит старые французские романы и иногда плачет над особенно красивыми фразами. Василий слушал, иногда задавал точные вопросы, иногда просто кивал.        В какой-то момент девушка остановилась под деревом и посмотрела на него прямо: — Вась… я должна тебе кое-что сказать. — Он повернулся к ней, терпеливо ожидая. — У меня… был человек. Очень плохой человек. Он сделал мне много боли. И я до сих пор… вижу его каждую ночь. Во сне. Иногда мне кажется, что и наяву тоже. Я не знаю, насколько я… нормальна сейчас. И честно, я не знаю, готова ли я к чему-то большему, чем просто прогулки и кофе.       Мужчина на мгновение замолчал, будто прислушиваясь к чему-то внутри, а затем тихо и удивительно спокойно произнёс: — Я не тороплю тебя никуда, Катя. Я вижу, что тебе тяжело. И я не собираюсь становиться ещё одним человеком, который требует от тебя чего-то. Если тебе нужно просто поговорить — я здесь. Если нужно молчать рядом — тоже. А если однажды ты решишь, что хочешь большего… я буду рад. Но только когда ты сама этого захочешь. Не раньше.       Катерина смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается что-то тёплое и очень хрупкое. Надежда, наверное. Или просто усталость от постоянного страха: — Спасибо, — прошептала она.       Он не стал её обнимать. Просто протянул руку ладонью вверх и подождал, пока она сама вложит в неё свою. Пальцы у него были тёплыми и сухими. Без хватки. Без давления.       В тот вечер девушка впервые за долгое время уснула без снов. Почти.       Глубокой ночью она всё-таки увидела Ваню. Он стоял у окна её спальни, спиной к ней, и смотрел на ночной город. Когда она шевельнулась, он не обернулся. Просто сказал тихо, почти грустно: — Ты пытаешься заменить меня им. Глупая девочка. Он никогда не сможет дать тебе того, что даю я. Ни страха. Ни боли. Ни любви, от которой хочется умереть и воскреснуть одновременно.       Иван медленно повернул голову. Глаза были тёмными, как антрацит: — Но продолжай. Я подожду. Но если честно — я уже устал.       Когда Катя проснулась, подушка вновь была влажной от слёз. На тумбочке у кровати лежал её телефон — экран мягко светился в полумраке комнаты.       Новое сообщение. От неизвестного номера. И всего пять, но, сука, проклятых слов: — «Ты красиво улыбалась сегодня, зайка.»       Катя смотрела на экран, пока буквы не начали расплываться, теряя очертания, словно растворяясь вместе с её мыслями.       Потом она медленно поднялась, будто сквозь вязкую тяжесть, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.       Где-то далеко внизу, на пустынной улице, под тусклым светом фонаря стоял высокий силуэт. Он не двигался — просто смотрел вверх, прямо на её окно. И даже отсюда ей показалось, что она видит его улыбку.

***

В своем я счастье одному лишь рад —

Что ты мой грех и ты мой вечный ад.