Зайка

***

      Катерина стояла у окна, не в силах отвести взгляд.       Ночь за стеклом была сырой и тяжёлой, как намокшее пальто. Хотя это и безумно странное сравнение, но ощущалось именно так. Фонарь внизу раскачивался на ветру, и его жёлтый свет пульсировал вокруг тёмного силуэта, то сжимаясь в тугой кокон, то вновь распускаясь, словно живое, неровное дыхание. Она отступила на шаг назад, но шторы так и не задернула — будто боялась, что, скрывшись от его глаз, окончательно потеряет контроль над происходящим.       Он стоял неподвижно. Не переминался с ноги на ногу, не прятал руки в карманы, не делал вид, что просто проходит мимо. Просто стоял, и в этой неподвижности было что-то древнее, почти хищное — уверенность существа, которое точно знает: добыча никуда не денется. Время работало на него.       Катерина пыталась убедить себя, что это случайность. Чужой человек. Игра света. Ошибка уставших глаз. Но тело уже предало её: ладони сделались ледяными, а сердце сорвалось с привычного ритма, будто узнало этого человека раньше, чем разум успел выстроить защиту. В следующее мгновение он слегка наклонил голову — движение было едва заметным, почти учтивым. Как вежливый поклон. Или как тихое напоминание: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты смотришь». Она сжала телефон так сильно, что пластик корпуса жалобно хрустнул в ладони.       А внизу, под фонарём, силуэт наконец шевельнулся. Не резко — почти лениво, с той спокойной неторопливостью человека, который уже пришёл туда, куда ему было нужно. Он сделал первый шаг в сторону подъезда. Затем второй. Фонарь на секунду моргнул, и его лицо на мгновение вынырнуло из тени — ровно настолько, чтобы она поняла: ошибки нет. Он смотрел прямо на её окно. Прямо на неё.       Телефон снова ожил: — «Ты такая нервная. Что-то случилось?» — Гребаный ублюдок.       Ваня подошёл к тяжёлой железной двери подъезда и взялся за холодную металлическую ручку. Дверь была массивной, с тугим доводчиком, который не терпел поспешности. Он слегка отклонился назад, упёрся ногами в мокрый асфальт и потянул. Сначала створка сопротивлялась, лишь тихо скрипнула, дрогнула. Тогда Иван добавил усилие — не рукой, а всем корпусом, спиной, всей своей спокойной, тяжёлой силой. Дверь внезапно сдалась и распахнулась резко, почти послушно. Он успел придержать её, не позволив грохнуть о стену, и вошёл внутрь. В подъезде сразу стало тихо. Звеняще, гулко тихо.       Только его шаги. Тяжёлые. Размеренные. Чудовищно уверенные. Они поднимались по лестнице, не торопясь, но и не замедляясь — как удары метронома, который отсчитывает последние секунды перед неизбежным.       Катя замерла у своей двери, прислушиваясь. Сердце колотилось так громко, что ей казалось — его стук разносится по всему подъезду, выдавая её с головой. Она стояла, прижавшись щекой к холодному дереву, и молилась про себя, чтобы шаги прошли мимо.       Но к ужасу они остановились точно перед её дверью.       Три спокойных, почти ласковых удара костяшками пальцев: — Зайка, — раздался знакомый бархатный голос с лёгкой хрипотцой, от которой когда-то у неё сладко и смертельно замирало всё внутри. Теперь же этот голос обжигал еще сильнее, чем когда-то — словно раскалённое железо. — Открывай.       Она не ответила.       Прижалась спиной к холодной стене прихожей и медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Дыхание вырывалось короткими, рваными толчками, словно воздух в лёгких кончался. — Ну я же знаю, что ты здесь, — продолжал Ваея мягко, почти нежно. Так, что действительно хотелось открыть дверь и пустить его на чай. — Неужели ты правда боишься меня?       Катя дрожащими руками вновь схватила телефон. Экран расплывался перед глазами. Она пыталась набрать 112, но пальцы не слушались — скользили по стеклу, промахивались мимо цифр, снова и снова. «Один… один… два…» — шептала она про себя, но каждый раз выходила какая-то бессмысленная комбинация. Руки тряслись так сильно, что телефон едва не выскользнул. Она прикусила губу до крови, пытаясь сосредоточиться, но страх парализовал всё тело.       В этот момент в замке тихо щёлкнул ключ.       Один оборот. Второй.       Дверь приоткрылась на несколько сантиметров — ровно настолько, насколько позволяла цепочка. Катя вскочила, всё ещё сжимая бесполезный, на данный момент, телефон, и в ужасе уставилась на узкую щель.       Из темноты лестничной площадки появилась рука — спокойная, уверенная. Пальцы скользнули в щель, нащупали цепочку, легко сняли её с крючка и откинули в сторону. Дверь плавно открылась до конца.       В проёме стоял Ваня.       Все так же светловолосый, зеленоглазый, с тем же острым, пронизывающим взглядом. Только теперь его волосы отросли достаточно, чтобы он мог собрать их сзади в маленький аккуратный хвостик — несколько светлых прядей были небрежно стянуты резинкой, открывая высокий лоб и делая черты лица ещё более чёткими и жёсткими. На плече чёрной куртки белела мелкая пыль от лестничных перил. В руке он небрежно держал связку ключей с розовым брелочком — ёбанные дубликаты, которые она сделала давно, как только заехала. Девушка прятала их в горшке своей соседки, на случай если потеряет основные. В итоге — она не обезопасила себя, а своими же руками выкопала самой себе могилу.       Он перешагнул через порог, словно через порог родного дома, и тихо закрыл дверь за собой. Щёлкнул замок — звук был тихим, но окончательным: — Ну вот, — тихо сказал он с лёгкой, почти ласковой улыбкой. — А ты боялась.       В ту же секунду бедную девушку захлестнула волна чистого, животного ужаса. Сердце ударило так сильно, что в ушах зазвенело. Она резко оттолкнулась от стены и, не сводя с него расширенных глаз, начала пятиться назад — сначала медленно, потом всё быстрее. Ноги заплетались, спина ударилась об угол комода, но она даже не почувствовала боли: — Нет… нет, не подходи! — вырвалось у неё хриплым, дрожащим шёпотом.       Ваня сделал шаг вперёд. Спокойно и так уверенно.       Катя же в свою очередь резко развернулась и бросилась бежать.        Босые ноги глухо шлёпали по паркету. Она пронеслась через гостиную, едва не сбив торшер, и влетела в коридор. Дыхание сбилось, в груди жгло. Паника застилала глаза белой пеленой, — «Куда? Куда?!» — билась в голове единственная мысль.       Девушка рванула в спальню, захлопнула за собой дверь и лихорадочно повернула ключ в замке. Как же она предусмотрела. Как сука в будущее глядела.        Щелчок вышел слабым, ненадёжным. Катя попятилась глубже в комнату, споткнулась о край кровати и упала на колени. Руки дрожали так сильно, что она едва смогла заползти за кровать, прижавшись спиной к холодной стене. Колени она подтянула к груди, обхватив их руками, словно это могло её защитить.       Телефон… телефон остался в прихожей.       За дверью спальни послышались неторопливые, тяжёлые шаги. Они остановились прямо напротив: — Катя… — голос Вани звучал мягко, укоризненно, но в нём уже сквозила тёмная, бархатная угроза. — Зачем ты так? Зачем заставляешь меня нервничать? — Ручка двери медленно опустилась вниз. Один раз. Второй. Замок тихо щёлкнул, но не поддался. — Зайка, открой. Ты же знаешь, что это бесполезно.       Катя зажмурилась, впиваясь ногтями в собственные колени. Слёзы текли по щекам горячими дорожками, но она не издавала ни звука — только прерывистое, испуганное дыхание вырывалось сквозь стиснутые зубы.       Ваня за дверью тихо вздохнул: — Ладно. Как хочешь.       Раздался тяжёлый, размеренный удар плечом. Дверь дрогнула и... на удивление выдержала.       Ещё один.       Дерево жалобно застонало. Катя зажала рот ладонью, чтобы не закричать, и вжалась глубже в угол между кроватью и стеной. Сердце колотилось так отчаянно, словно хотело вырваться из груди и убежать раньше неё самой.       А за дверью спокойный, почти ласковый голос продолжал: — Я никуда не спешу, моя маленькая. У нас впереди целая вечность. — И в этой, казалось бы, пустой фразе не было ни капли сомнения.       Дверь выдержала ещё один удар — и ещё. Но в последнем что-то внутри неё треснуло, с глухим, усталым надломом. Как будто сама квартира больше не хотела защищать свою хозяйку.       Катя замерла. Наступила звенящая тишина. Такая плотная, что в ней слышалось только её дыхание — частое, рваное. Как будто чужое, ибо она сама себя уже не узнавала. Девушка не сразу поняла, что шаги за дверью исчезли. Не отдалились — просто… прекратились. И как оказалось — это было хуже. — Вот видишь, — вдруг раздалось совсем рядом, почти у самого дерева, шёпотом. — А могло быть все куда проще.       Катя медленно открыла глаза. Она даже не помнила, когда зажмурилась. Ручка двери больше не дёргалась. — Ты ведь ждала меня, да? Скажи, что я не придумываю. — продолжал он так же мягко, почти устало. — Думаю я дал тебе достаточно времени успокоиться... Подумать. Я ведь пришел всего лишь помириться… а ты убегаешь. Закрываешься. Делаешь вид, что я — враг, но... это ведь не так. Верно? — Секундная пауза. — Знаешь как мне обидно?       Девушка вдруг ощутила, как по её позвоночнику медленно пробирается холод, словно множество жуков — мелкие мурашки. Холод этот даже не от слов, а от самой интонации. В ней не было ни капли злобы. Эта уверенность в его голосе больше раздражала, чем пугала. Но вот его спокойствие вызывало настоящее удушье. Катя прекрасно понимала, что он не способен скрывать эмоции. Такой тон лишь подтверждал, что ей предстоит пережить нечто действительно плохое. И к этому она точно не была готова.       Скрип. Её сердце остановилось. Не метафорически, а буквально – на мгновение, выскочив из груди и застряв где-то в горле, а затем, словно сломанный механизм, с ужасающим треском возобновило свой бег. Щелчок замка был финальным аккордом перед тишиной, которая, как ей казалось, окутает весь мир. Дверь медленно, почти неохотно, поддалась. Она не открылась нараспашку, а лишь слегка приоткрылась, образуя узкую щель. В этой черной полосе, словно в щели ада, мелькнул глаз. Не такой, как у обычного человека. В нем не было ни страха, ни удивления, ни даже злобы. Только холодная, всепоглощающая пустота, в которой отражался искаженный жёлтый свет фонаря с улицы, уже казавшийся таким далеким.       Катерина закрыла глаза, пытаясь укрыться даже от этого проблеска. Она знала, что это бесполезно. Он был здесь. Он входил. Его присутствие, как густой, липкий туман, начало заполнять комнату, вытесняя воздух, проникая в каждую щель, в каждый уголок.       В тишине квартиры, нарушаемой лишь её собственным прерывистым дыханием и отдаленным шумом дождя, раздался тихий, довольный вздох. Он был не громким, но прозвучал так, будто кто-то снял тяжелые, давящие оковы: — Нашел, — прошептал он, и его голос, лишенный теперь всякой ласки, стал сухим, как шелест опавшей листвы. — Нашел тебя, зайка.       В тишине квартиры, которая теперь казалась домом кошмаров, раздался новый щелчок. На этот раз — тихий, но отчетливый. Звук, который означал, что дверь заперта. Намертво.       Шаги. Они стали ближе. Уже не по лестнице, а по паркету её комнаты. Тяжелые, уверенные, неспешные. Каждый шаг был как удар молота по наковальне, высекающий искры страха. Она слышала, как скрипнули петли двери подъезда, когда он, видимо, придержал её, чтобы она не ударила об стену. А сейчас же он прошел внутрь. Как же все быстро произошло. Вот только меньше пяти минут назад он был на улице, а она смотрела на него из окна.       Катерина осталась сидеть на полу, прижавшись к стене. В темноте, где её зрение все еще не различало даже смутных очертаний, она чувствовала его. Ощущала, как меняется температура в комнате, как воздух становится тяжелее. Его спокойствие было страшнее любой ярости. Это было спокойствие хищника, который загнал добычу в угол и теперь может позволить себе насладиться моментом.       Внезапно она почувствовала, как что-то холодное и твёрдое коснулось её плеча. Она вздрогнула, но не отскочила. Это был он. Он опустился на пол рядом с ней, так же медленно и плавно, как входят в воду. Его прикосновение было лёгким, едва ощутимым, но в нём таилась вся тяжесть неизбежности: — Ну же... Тебе не нужно бояться, — прошептал он, и этот шёпот звучал уже не как угроза, а как утешение. Но это все ложь. Мираж. Странное, извращённое утешение. — Я здесь. Теперь всё будет хорошо.       Его рука скользнула по её плечу, затем по руке, оказавшейся так близко. Катерина чувствовала, как тепло его тела просачивается сквозь тонкую ткань её одежды, словно гипнотизируя, успокаивая. Но это было не успокоение. Это было погружение в бездну. — Вот он я. Я пришёл. Давай же... Обними меня. — его голос стал ещё тише, почти мурлыкающим. — Ты же так меня ждала, да? Столько времени пряталась, лишь потому что успокаивалась. Столько времени притворялась, что тебе все равно. Но я же чувствую, что ты хочешь. Я же знаю это.       Его другая рука легла ей на колени, обхватывая так, словно она была хрупкой фарфоровой куклой. Но в этом объятии не было нежности. Была лишь железная хватка. — Ты больше не убежишь, — он чуть наклонил голову, и девушка почувствовала его дыхание на своей щеке. Дыхание, несущее запах сигарет, смешанный с чем-то ещё – чем-то диким, первобытным, но таким свежим, — Никуда.       Катерина закрыла глаза ещё плотнее. Слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец хлынули, но они были не от страха. Они были от отчаяния. От полного, безграничного отчаяния. Потому что она знала – в этой борьбе она проиграла. Он пришёл. И теперь ничто не остановит его. Если и нужно было прятаться, то уезжать из страны как минимум.        Её тело, скованное страхом, напряглось. Но это было последнее сопротивление. Все её мышцы, казалось, отказывались подчиняться, превращаясь в камень. Он почувствовал это. И, не меняя своего мягкого, убаюкивающего тона, прошептал: — И больше не захочешь.       Его рука, покоившаяся на её колене, начала медленно, очень медленно, подниматься вверх. И каждое его движение было рассчитано, каждое касание – выверенно. Он знал, что делает. Знал, как сильно его присутствие сломило её. И сейчас он, где-то внутри себя, наслаждался этим. Наслаждался тем, как добыча, загнанная в угол, больше не сопротивляется, а лишь ждёт своей участи.       Катерина открыла глаза. В темноте, сквозь пелену слёз, она увидела его лицо. Оно было близко. Так близко, что она могла разглядеть каждую черточку. И в его глазах, отражавших тусклый свет фонаря, который теперь казался чужим, потерянным, она не увидела ничего человеческого. Ничего. Только холодную, бездонную пропасть. И знание того, что она теперь принадлежит ему. И принадлежала все это время.       Ваня улыбнулся. Kак лезвие скальпеля, такой же холодной улыбкой. Его пальцы на её колене сжались сильнее, впиваясь в мягкую плоть сквозь тонкую ткань пижамных шорт. Когти невидимые, но ощутимые до хруста кости. — Ты же ведь любишь, когда тебе больно? А я... люблю делать больно тебе. — прошептал он ей прямо в ухо, и горячее дыхание обожгло кожу. — Помнишь? Когда кричала, что больше не можешь, а потом кончала так, что слёзы текли. Как на счет того, чтобы наше применение было... таким?       Катя попыталась оттолкнуть его руку, но он перехватил её запястье одной ладонью — легко, будто детскую куклу. Хруст. Не сильный, но отчётливый. Кость в запястье сдвинулась с места, и острая боль прострелила руку до плеча. Девушка всхлипнула, задыхаясь, но крик застрял в горле — он уже зажал ей рот второй рукой, вдавив пальцы в щёки так, что губы болезненно растянулись: — Тссс, зайка. Соседи спят. Не будем их беспокоить. Ты же всегда была такой тихой девочкой, когда я тебя ебал как следует.        Он рывком поднял её с пола, словно она весила ничего. Катя ударилась спиной о край кровати, воздух выбило из лёгких. Ваня навалился сверху всем весом, прижимая её к матрасу. Его колено грубо раздвинуло ей ноги, вдавливаясь между бёдер так сильно, что ткань шорт впилась в кожу, обжигая. Она почувствовала, как он уже твёрдый — горячий, пульсирующий, прижатый к её животу через джинсы. Этот знакомый ужасный напор вызвал новый приступ животного страха: — Нет… Ваня, пожалуйста… — хрипела она сквозь его пальцы, слёзы заливали лицо. — Я не хочу… я умоляю… Ваня, пожалуйста! — А я хочу, — отрезал он спокойно и... ударил. Не по лицу — ниже. Кулак в солнечное сплетение. Раз. Два. Коротко, точно, как на тренировке. Катя согнулась пополам, изо рта вырвался беззвучный хрип. Воздух не шёл, лёгкие горели. Он отпустил её рот, и она закашлялась, пытаясь вдохнуть, а он уже рвал на ней одежду — шорты треснули по шву, трусики были сорваны одним движением. Холодный воздух ударил по обнажённой коже.       Ваня расстегнул ремень. Металлическая пряжка звякнула, как приговор. Он не спешил. Наслаждался каждым мгновением её агонии. Одной рукой прижал её за горло к кровати — не сильно, чтобы не потеряла сознание, но достаточно, чтобы голова кружилась, а в глазах плыли чёрные пятна. Второй рукой он направил член и вошёл в неё — резко, без подготовки, до самого конца. Сухая, сжатая от страха плоть разорвалась, и Катя заорала. Настояще, хрипло, отчаянно. — Вот так, — рычал он ей в лицо, двигаясь жёстко, глубоко, словно хотел разорвать её изнутри. — Да... кричи. Я люблю тебя, моя девочка.       Каждый толчок сопровождался болью — в разорванных тканях, в животе, в груди, где сердце колотилось как пойманная птица. Он наклонился и укусил её за шею — сильно, до крови. Зубы впились, прокусывая кожу, и горячая струйка потекла по ключице. Катя дёргалась под ним, ногти царапали его плечи, но это только заводило его сильнее. Он смеялся — тихо, хрипло, наслаждаясь: — Ты моя. Ты была такая милая когда бегала, пряталась, меняла замки. Я же говорил — никуда не денешься. Говорил, что найду. Я нашёл! Нашёл!       Он перевернул её на живот, заломив руку за спину так, что плечо едва не выскочило из сустава. Лицо Кати вдавилось в подушку, она задыхалась, плакала, умоляла, но слова превращались в мокрые всхлипы. Ваня вошёл снова — ещё грубее, в ту же рану. Кровь смазывала движения, делая их скользкими, отвратительными. Он схватил её за волосы, резко дёрнул голову назад, выгибая позвоночник дугой: — Смотри на меня, — прошипел он. — Смотри, пока я тебя трахаю.       Её глаза, красные от слёз и лопнувших сосудов, встретились с его. В них не было ничего, кроме пустоты и удовольствия. Животного удовольствия. Он кончил внутри — горячо, долго, заполняя её до краёв, и при этом не переставал двигаться, втирая сперму глубже, словно метил территорию.       Ваня не вышел. Он остался внутри, тяжело дыша ей в затылок. Его рука скользнула под её живот, пальцы нашли клитор и начали давить — больно, безжалостно, выжимая из неё новые судороги: — Тебе ведь было приятно, да? Все хорошо, не переживай, ты ещё кончишь для меня, зайка. Я знаю, как тебя заставить. Тебе ведь нравится?       Девушка дрожала всем телом, кровь и слёзы смешивались на простыне. Она чувствовала, как внутри всё горит и рвётся. Как он снова начинает твердеть внутри неё. Как его зубы снова находят её кожу — теперь на плече, и новый укус, глубже: — Хочешь я буду брать тебя здесь всю ночь? Нет... Лучше сегодня же пойдем с тобой ко мне, в мой новый дом. — шептал он, двигаясь медленно, растягивая каждую секунду ада. — Ты никуда не уйдешь, так ведь? И никому не позвонишь. Потому что если ты хоть слово скажешь… я найду твою маму. И сделаю с ней то же самое. Медленнее. А ты со своим папашей будете за этим наблюдать.       Он снова ударил — теперь открытой ладонью по лицу, когда она попыталась вырваться. Щека вспыхнула огнём, губа лопнула: — А теперь кричи громче. Да... Как я, блять, люблю это... И тебя я тоже люблю.       Комната наполнилась её хриплыми, разрывающимися криками, которые глохли в подушке и в его ладони. За окном по-прежнему раскачивался фонарь, равнодушный к тому, что происходит внутри. А Ваня продолжал — час за часом, ломая не только тело, но и то последнее, что оставалось от Кати. Её разум.       К утру она уже не кричала. Только тихо, сломленно всхлипывала, когда он снова входил в неё, уже не сопротивляясь. Потому что знала: он не остановится. — Я так тебя люблю, моя нежная девочка. Тебе нравится, так ведь? Тебе хорошо, да? Я люблю тебя. — парень отстранился от девушки через несколько секунд после того как не услышал ответа и посмотрел на нее. — Ты ведь тоже меня любишь?