Зайка

***

      На следующий день всё произошло быстро, с чувством будто не до конца по-настоящему.       Катерина написала Васе короткое сообщение. Слова подбирались тяжело, но в итоге вышло сухо и аккуратно:  — «Извини, но я не готова к новым знакомствам, мне нужно время разобраться в себе.» — Со стороны это выглядело как честное и спокойное решение. Только вот писал эти сообщения не её голос и не её мысли — текст продиктовал Ваня, стоя рядом и не оставляя пространства для сомнений.       Вася ответил почти сразу, попытался аккуратно уточнить, всё ли в порядке, но она больше не вступала в диалог — Ваня не позволил.       И всё же Вася, оставаясь верным своей редкой черте — умению чувствовать границы другого человека, — не стал давить. Он мог бы задать ещё десятки вопросов, мог бы настаивать, добиваться правды, но остановился. В его сообщении осталось только спокойное:  — «Если это твоё решение — я приму его. Береги себя.»       После этого он больше не писал. Не потому что ему было всё равно — наоборот. Просто он выбрал уважение вместо настойчивости, даже если внутри всё было далеко не так спокойно, как снаружи.       Так же под давлением Вани она прекратила и сеансы с психологом.       Он открыто негодовал, не скрывая своего отношения: не понимал, как, по его мнению, «такая бесполезная профессия» вообще может быть связана с медициной. Сравнивал психологов с гадалками, называл их клоунами, убеждал, что это всё обман и пустая трата времени.       В конечном итоге она написала психологу короткое сообщение об отмене. Формально — сославшись на занятость и перемены в жизни. На деле — это решение было продиктовано не ею.       Потом стало хуже. Ваня настаивал, чтобы она позвонила близким. Сначала девушка отказывалась — тихо, потом со слезами, потом уже почти без сил. Но Ваня давил, грубо, местами переходя грань, и в какой-то момент сопротивление просто сломалось.       Девушка набрала номер. Голос дрожал, слова путались, но она повторяла то, что он велел: что всё хорошо, что она уезжает в другой город со своим любимым, что всё произошло внезапно, поэтому встретиться не получится. Просила не переживать, говорила, что обязательно выйдет на связь позже.       На другом конце пытались задавать вопросы, но она торопилась закончить разговор. Ваня стоял рядом, слушал каждое слово. Когда звонок оборвался, в комнате стало тихо. Только эта тишина не была спокойной — в ней было что-то тяжёлое и неправильное, как будто за один день оборвались сразу несколько жизней.       О том как они добирались, в каком направлении они ехали девушка никогда, скорее всего, так и не узнает.        Когда девушка закончила говорить по телефону, Ваня присел на корточки перед ней, устроившейся на кровати, и мягко провёл ладонью по её щеке. Катерина смотрела сквозь него, уже полностью смирившись со своим положением, которое теперь казалось ещё безвыходнее, чем в прошлый раз. Его рука неторопливо скользнула от её лица к шее. Ваня чуть приподнялся, внимательнее вглядываясь и нащупывая что‑то на её коже, а дальше… дальше она уже ничего не помнит. Совсем.       Сейчас, лёжа на кровати и перематывая в голове сегодняшний день — а может, и не сегодняшний, она уже не понимала, сколько провела в отключке, — Катерине становилось по‑настоящему дурно. Положение у неё было далеко не утешительное. Внешний вид — тем более.         На груди виднелся тонкий полупрозрачный белый лифчик, руки — на удивление свободны, чего нельзя было сказать о ногах. В этот раз наручники стягивали именно их, почти как стреноживают лошадь, и сейчас именно так она себя и ощущала.         Нижнюю часть тела скрывало странное бельё: трусы на липучках по бокам, выглядевшие так, словно её бёдра просто туго замотали эластичными бинтами.       Катерина долго лежала на кровати просто втыкая в потолок, когда Ваня заходил к ней в комнату она притворялась спящей.        Ваня просто стоял в комнате и молча смотрел на девушку, не произнося ни слова. Лишь в свой последний приход он поступил иначе — наклонился и поцеловал её в лоб. Катерина вздрогнула от неожиданности. Это не ускользнуло от его взгляда, и, поняв, что она не спит, он торопливо развернулся и почти поспешным шагом покинул комнату.       Он вышел так же внезапно, как появился, оставив за собой только тихий щелчок двери.        Комната снова провалилась в тяжелую тишину, от которой закладывало уши. Катерина ещё несколько секунд вслушивалась в удаляющиеся шаги, пока они не растворились где‑то в глубине квартиры. Лишь тогда она позволила себе выдохнуть и открыть глаза.       Кожа на лбу всё ещё помнила лёгкое, неуместное прикосновение. Поцелуй не нанёс вреда, не причинил физической боли — и от этого стало только хуже. В чужой, насильственной реальности любая нежность ощущалась как ещё одна форма контроля, как сбой в системе, которому нельзя верить.       Катя медленно опустила взгляд на свои связанные ноги, на странное бельё, на стены, которые скоро повидают немало ужасающих сцен.       Только теперь она по‑настоящему почувствовала тело. До этого всё было как в тумане — отдельные обрывки, вспышки, звуки. Сейчас боль проступила сразу, разом, со всех сторон. Спина ныла тупо и вязко, словно её долго и неловко удерживали в неудобной позе. Плечи и шея будто залились свинцом; каждый вдох отдавался тяжестью под рёбрами.       Всё внутри казалось чужим, нарушенным. Там, где он прикасался и брал себе право на её тело, теперь жгло глухим, унизительным огнём. Между ног тянуло и саднило так, что хотелось зажмуриться до слёз, но даже на это не оставалось сил — только сухое, беззвучное «хватит» где‑то в грудной клетке.       Катя ещё помнила всё. Не отдельные детали — не каждое движение, а общее ощущение: как её держали, как сжимали, как игнорировали её вырывания, проглоченные и невысказанные слова.        Память о его надругательствах жила не в картинках, а в теле: в каждом болезненном отклике, в каждом неловком шевелении, которое возвращало её назад.       Каждая попытка чуть сдвинуться отзывалась звонким звуком наручников и резкой вспышкой боли, словно кожа и мышцы возражали против любого движения. Казалось, что её собственное тело стало тесной клеткой, в которой она заперта не меньше, чем в этой комнате.       Кстати о комнате.        Первое, что бросилось в глаза, — она была слишком светлой для того ужаса, который будет здесь происходить. А он будет и девушка в этом уверена. Всего лишь вопрос «когда». Стены выкрашены в мягкий молочный оттенок, почти белый, но не больничный: тёплый, спокойный, как будто Ваня специально подбирал цвет, чтобы создавать ощущение уюта.       Большое окно затянуто тонким полупрозрачным тюлем, через который дневной свет расплывается мягким пятном, делая комнату зрительно просторнее, чем она есть. На подоконнике — пара аккуратных, почти декоративных горшков с растениями, слишком живых и безмятежных для этого места.       Кровать, на которой она лежала, была застелена светлым покрывалом — что‑то между бежевым и пастельно‑серым, из тех оттенков, что обычно используют в спокойных интерьерах из каталогов. Рядом — небольшой прикроватный столик с аккуратно сложенными салфетками, бутылкой воды, парой пустых стаканов. Всё выглядело опрятно, почти стерильно.       Комната не была перегружена вещами: шкаф в светлом дереве, простая подвесная лампа под матовым плафоном, ровный пол без ковров. Никаких ярких акцентов, никаких личных мелочей, ни одной детали, которая принадлежала бы ей или могла описать его.       Этот светлый, почти нейтральный интерьер жил по своим правилам — как гостиничный номер или демонстрационный макет. И именно на этом фоне её беспомощное тело, боли, ремни и странное бельё казались ещё более чуждыми и неправильными. Всё вокруг словно было создано для того, чтобы притворяться нормальностью, пока внутри происходило обратное.       Из раздумий вырвал звук открывающейся двери, Катерина дернулась и сразу же поспешила закрыть глаза, стараясь дышать ровно.       Шаги — знакомые, размеренные — приблизились к кровати. Несколько секунд в комнате стояла напряжённая тишина, а потом по воздуху прошёл резкий, сухой звук: Ваня поставил что‑то на тумбу. Металл глухо стукнулся о деревянную поверхность.       Катя дёрнулась — почти незаметно, но достаточно, чтобы выдать себя. — Не притворяйся, — его голос прозвучал близко и спокойно, без явной злости, но так, что по спине пробежал холод.       Она замерла, всё ещё держась за свою иллюзию сна, как за последнюю защиту, дыхание стало короче. Тело начало мелко подрагивать, но глаза она так и не открыла.       Матрас едва слышно пружинил, когда он наклонился ближе. Тёплое дыхание обожгло кожу у виска. — Моя маленькая девочка, — прошептал Ваня ей почти в ухо. — Вся дрожишь, зайка.       Он провёл ладонью по её плечу, ниже, к ключице, к шее — жест был внешне мягким, почти заботливым, но от каждого прикосновения внутри всё сжималось. Затем его губы коснулись её лица: сначала виска, потом щеки, линии челюсти. Поцелуи были неглубокими, короткими, но от них хотелось не прижаться, а исчезнуть.       Катя не выдержала. Сопротивляться даже так, просто не открывая глаз, оказалось тяжелее, чем подчиниться. Она медленно распахнула ресницы. Ваня отстранился буквально на пару сантиметров, всматриваясь в неё, и уголки его губ поползли вверх: — Вот и умничка, — мягко сказал он, как будто хвалил ребёнка за правильно выполненное задание.       Он осторожно коснулся её губ коротким поцелуем — таким нежным, почти домашним. Контраст между этим жестом и тем, что она чувствовала в теле, был настолько болезненным, что внутри всё скрутило.       Пытаясь не смотреть на него, Катя перевела взгляд в сторону тумбы. Там стоял поднос.        На нём — тарелка с кашей, аккуратно политой маслом, несколько ломтиков белого хлеба, маленькая миска с отварной курицей без специй и кружка с чем‑то прозрачным, похожим на разбавленный сок или компот. Всё выглядило слишком правильным, диетическим, будто из меню больничной палаты.       Рядом, на краю подноса, лежали блистер с таблетками и небольшой тюбик прозрачного геля с аптечной этикеткой. Чуть поодаль — коричневая аптечная бутылочка с мерным колпачком. Надписи она прочитать не успела, но интуитивно понимала, что это что‑то «для восстановления», «для заживления», «от боли». — Зачем всё это? — голос прозвучал хрипло, как чужой. — У меня… нет ведь никаких... телесных повреждений.       Слова сами по себе показались ей абсурдными. Тело ныло почти целиком, но она всё ещё цеплялась за формальную формулировку, будто от неё зависело, признает ли она до конца, что с ней сделали.       Ваня посмотрел на неё внимательно, чуть склонив голову. В его взгляде было что‑то одновременно усталое и удовлетворённое. — Есть, Катюш, — спокойно ответил он. — Я немного… перестарался.       Он говорил это так же ровно, как мог бы сказать про перенасыщенную тренировку или слишком долгую пробежку. — Тебе нужно время прийти в себя. И помощь. — Он кивнул в сторону подноса. — Поешь, выпьешь, я помогу использовать то, что на тумбе. Я позабочусь, чтобы с тобой всё было в порядке.       Слово «забочусь» прозвучало особенно горько.       Катя уставилась на таблетки и аптечный тюбик, чувствуя, как в груди поднимается тошнота. Лекарства, еда, этот светлый, почти уютный интерьер — всё это выглядело как тщательно продуманный декор вокруг того факта, который он произнёс таким спокойным тоном: он сделал надругался над ней настолько сильно, что теперь понадобилось «восстановление».       Память обрывками возвращала детали, от которых она пыталась уйти. И от того, что теперь её боль была упакована в заботу и прописана через «надо лечиться», становилось только страшнее. — Давай я сначала сделаю всё нужное с травмой, а потом поешь, хорошо? — его голос оставался ровным, почти ласковым, без тени сомнений.       Катя сжалась, цепляясь пальцами за простыню. Слово «травма» прозвучало чужим, медицинским, как попытка аккуратно завернуть в нейтральный термин то, что у неё внутри рвалось назвать совсем иначе. — Можно… я сама? — едва слышно спросила она, даже не уверенная, что хочет действительно прикасаться к себе там, где каждое воспоминание жгло. Но больше всего она не хотела, чтобы к ней прикасался он. Особенно там. Возможно это была попытка отвоевать хотя бы миллиметр личного пространства.       Ваня чуть приподнял брови, словно его удивил сам факт её просьбы, а потом мягко покачал головой: — Нет, маленькая. — Он произнёс это спокойно, уверенно, без злости. — Ты сейчас слабая, тебе тяжело, ты можешь сделать только хуже. Я знаю, как правильно. Доверься мне.       Слово «доверься» легло особенно тяжело. Когда он его произнес, что‑то внутри девушки невольно отступило назад.       Ваня потянулся к подносу, взял тюбик и бутылочку, поставил ближе к краю кровати. Движения были неспешными, аккуратными, почти нежными — как у человека, который действительно убеждён, что поступает правильно. — Всё будет аккуратно, я обещаю, — добавил он, глядя ей в лицо. — Я не хочу, чтобы тебе было больно.       Катя невольно усмехнулась — коротко, беззвучно, больше для себя, чем для него. Боль уже была. И дело было не только в теле.       Девушка отвела взгляд к светлым стенам, к тюлю на окне, к ровному свету, который никак не менялся, словно время здесь остановилось. Комната казалась декорацией, слишком чистой и светлой для того, что происходило внутри. — У тебя есть выбор только в одном, — тихо продолжил Ваня, будто разговаривая с ребёнком. — Сейчас сделать всё спокойно… или подождать, пока станет хуже. Я правда не хочу, чтобы тебе было хуже.       Она знала, что это не угрозы в прямом смысле. Но знала и другое: любая его «забота» заканчивалась тем, что её голос становился всё слабее.       Катя глубоко вдохнула, чувствуя, как дрожь по чуть‑чуть возвращается в пальцы: — Делай, что считаешь нужным, — выговорила она наконец, глядя в потолок. — Ты всё равно сделаешь. — В этой фразе не было согласия — только констатация. И это, возможно, было единственно честным, что она могла сейчас сказать.       Ваня подвигал поднос ближе, сел на край кровати так, будто собирался делать обычную перевязку, как в больнице. — Согни, пожалуйста, ножки и чуть приподнимись — мне нужно снять это. — сказал он, чуть кивнув на странное бельё.       Катя опустила взгляд на белую ткань, туго облегающую бёдра. Ближе к бокам виднелись тёмные полоски липучек. — Почему они… такие? — голос прозвучал все так же хрипло. — Как будто меня перемотали.       Ваня посмотрел на неё почти одобрительно, словно радовался, что она вообще говорит:   — Это компрессионный бондаж, — спокойно объяснил он. — Чтобы уменьшить отёк, зафиксировать, не дать разойтись тому, что я уже зашил. Так тебе будет легче заживать.       Слова «то, что я уже зашил» тяжело легли где‑то под рёбрами. У неё никогда раньше не было травм, требующих такого… вмешательства. Так еще и он её зашил.       Парень осторожно расстегнул липучки по бокам — звук был сухим, резким, почти громким в тишине. Ткань чуть ослабла, перестала так больно давить, и вместе с этим ощущением к ней вернулась память о боли, от которой она пыталась отгородиться.       Катя упрямо смотрела в сторону, в стену, в светлое пятно от окна — куда угодно, только не вниз. — Почти не будет больно, — произнёс Ваня, уже переключаясь на деловой тон. — Немного неприятно, но это необходимо.       Он надел перчатки, открыл тюбик, аккуратно выдавил на пальцы прозрачное средство. Запах выдал аптечный антисептик и что‑то обезболивающее — резкое, но знакомое. Дальше были только ощущения, которые она не хотела признавать своими. Осторожные, медленные прикосновения там, где каждая клеточка тела протестовала против любого вмешательства. Холодная щиплющая прохлада средства, сменяющаяся лёгким жжением. Где‑то глубже — тяжёлое, тянущее чувство, напоминающее, что внутри тоже есть линии, которые теперь нужно ждать, пока срастутся. — Всё хорошо, всё заживает, — бормотал он вполголоса, скорее себе, чем ей, как врач, комментирующий процесс. — Швы держатся. Главное — никаких резких движений.       Он обработал и то, что снаружи: те места, где кожа явно пострадала — мягкими, выверенными движениями, стараясь не причинить лишней боли. Для стороннего наблюдателя это выглядело бы как образцовая медицинская обработка. Для Кати — как ещё одна точка, где её собственное тело перестало ей принадлежать.       Когда он закончил, заменил прокладку, надел бандаж, затем осторожно поправил его и снова закрепил — уже чуть менее туго, чем прежде, но всё ещё достаточно плотно. — Готово, — тихо сказал Ваня, снимая перчатки и бросая их в маленький пакет. — Теперь действительно лучше.       Катя всё это время почти не дышала. Только когда он отодвинулся, позволила себе сделать полный вдох. Тело ныло, но в этой боли теперь добавился новый слой — чувство, что даже заживление больше не её выбор, а часть его контроля. — Запомни, — добавил он, глядя на неё сверху вниз. — Не смей надрываться. — За что? — тихо, но резко спросила Катя. — Что? — Ваня расслышал, но не понимал суть вопроса.       Девушка немного помедлила, опустив взгляд на свои руки, сжатые на коленях. — За что ты так со мной?       Вопрос застал его врасплох.       Ваня на секунду отвёл взгляд, словно пытаясь отыскать в комнате что‑то, на что можно было бы переложить это «почему», и только потом снова посмотрел на Катю.  — Я… не так с тобой, — наконец сказал он тихо. — Я забочусь о тебе. Я люблю тебя, а ты любишь меня.       Катя слегка качнула головой, едва заметно: — Забота… — она выдохнула это слово так, будто оно обожгло язык. — Ты называешь заботой то, что лишил меня всего? Людей. Голоса. Тела.       Он чуть напрягся, но по‑прежнему говорил мягко, словно уговаривая испуганного ребёнка:   — Они тебе вредили. Все. Они не понимали, какая ты. Они бы только дальше ломали тебя. Я убрал лишнее и оставил только нас. Здесь ты в безопасности. Со мной.       Где‑то глубоко внутри что‑то снова попыталось замереть, уйти в тот самый спасительный ступор, который уже не раз защищал её от полного распада.  Но на этот раз слова почему‑то продолжили рваться наружу. — В безопасности, — повторила она шёпотом. — Если это безопасность, то что тогда опасность?       Ваня немного подался вперёд, локти упёрлись в колени, пальцы переплелись — поза человека, который собирается терпеливо объяснять очевидные вещи.   — Опасность — это там, где ты была без меня. Где тебе могли сделать плохо. Здесь такого не будет. Я контролирую, что с тобой происходит. Я не дам тебе уничтожить себя. — Ты сам меня уничтожаешь, — сказала Катя. Голос звучал удивительно ровно, почти чужим, в сравнении с тем дрожащим. — По частям. Мне кажется я схожу с ума. Ты... Ты изнасиловал меня! — Ты преувеличиваешь, — произнёс он мягко. — Тебе больно — поэтому ты так говоришь. Это всё последствия травмы. Ты запуталась. Ты не видишь картину целиком. И... я не насиловал тебя. — замолчал он кивая, — Мы занимались любовью.       Катя горько усмехнулась, почти не разжимая губ:   — Картина целиком — это я, связанная, с швами и таблетками, которые ты мне выдаёшь. Это и есть твоя «забота»?       Он чуть нахмурился — не от злости, а от искреннего непонимания, как будто перед ним ломалась логическая цепочка. — Да. Ты ведь не справишься одна. Ну ты же видишь, Катя: каждый раз, когда ты остаёшься наедине с собой, ты лезешь туда, где тебя не спасут. Я тот, кто выдержит. Кто не уйдёт. Даже когда ты вот такая. — Он кивнул на её неподвижное, дрожащее тело. — Это и есть любовь.       Слово «любовь» прозвучало так, будто им пытались заклеить разбитое стекло. Катя закрыла глаза на пару секунд, собрала остатки воздуха в лёгких и снова посмотрела на него:   — Если это любовь, — тихо сказала она, — почему мне так больно из-за неё?       На этот вопрос у него не было готового ответа. Лицо на миг дёрнулось, будто его кольнули чем‑то острым. Он отвернулся, поднялся с края кровати и прошёлся по комнате — от стены к окну и обратно, словно выжигал шагами раздражение. — Это пройдёт, — наконец сказал он, остановившись спиной к ней. — Это просто реакция. Ты ещё не понимаешь, что хорошо тебе, а что — нет. Твоё тело путает боль и спасение. Но я знаю. Я выдержу твой страх, твою злость, всё это. Когда‑нибудь ты поймёшь, что я был прав. Я люблю тебя, Катя. Люблю.       Девушка молчала. Внутри не осталось сил спорить, доказывать, убеждать. Она даже не понимала зачем вообще начала этот разговор. Но где‑то под этим слоем беспомощности, под болью и страхом тихо шевельнулось маленькое, упрямое движение — не надежда даже, а простое «я не согласна». Оно было слишком слабым, чтобы выбраться наружу, но достаточно живым, чтобы не умереть окончательно.       Катя вновь опустила взгляд на свои руки, всё ещё сжатые на коленях, и еле слышно повторила:   — Всё равно не понимаю, за что.       Ваня обернулся, посмотрел на неё долго, пристально. — Не за что, — ответил он наконец. — А потому что. Потому что ты — моя.       В этих словах не было ни извинения, ни объяснения — только холодная, уверенная точка, которую он поставил за неё. — Все. Хватит разговоров. Тебе нужно поесть.       Катя ничего не ответила. Желудок сводило пустотой, но сама мысль о том, чтобы что‑то проглотить, вызывала отвращение — как будто еда тоже была частью этого навязанного «ухода», в котором ей не оставили ни одного собственного решения.       Ваня взял поднос и аккуратно придвинул ближе, сел так, чтобы тарелка с кашей оказалась между ними. Ложка негромко звякнула о фарфор.   — Открой рот, — попросил он мягко, будто это был обычный утренний завтрак, а не продолжение её бесправия. Девушка упрямо сжала губы, глядя куда‑то мимо него, в светлое пятно у окна. Внутри медленно поднималась глухая волна: не ярость даже, а тупое, вязкое «нет» всему происходящему — его голосу, его рукам, его ложке с кашей. — Катя, — он чуть наклонился, стараясь поймать её взгляд. — Тебе нужно есть. Тебе нужно восстановиться. Ты и так еле держишься, а без еды станет хуже.       Девушка тихо выдохнула, почти не разжимая зубы: — Я… не хочу.       Парень на секунду прикрыл глаза, словно собираясь с терпением, а потом снова заговорил тем же ровным, спокойным тоном:   — Ты не обязана хотеть. Ты обязана сейчас поесть. Я не прошу тебя есть много. Просто несколько ложечек. Ради себя. Ради нас.       Слово «обязана» прозвучало тяжелее всех остальных. Катя почувствовала, как пальцы сами сильнее сжали простыню. Она понимала, что спорить бессмысленно — каждый раз, когда она пыталась отстаивать хоть что‑то, это заканчивалось тем, что он забирал ещё один кусок её свободы. — Если я не буду есть, ты… что сделаешь? — спросила она вдруг, сама удивившись, что голос вообще нашёлся.       Ваня чуть заметно улыбнулся, но в этой улыбке не было веселья:   — Я всё равно накормлю тебя, — сказал он без паузы, просто констатируя факт. — Только будет неприятнее. Зачем доводить до этого?       Ложка зависла в воздухе между ними — как маленький, абсурдный символ выбора, которого не существовало.       Катя медленно разжала челюсти. Не потому, что поверила его словам о заботе или «ради себя», а потому, что в этом конкретном бою заранее знала исход. Если она сейчас согласится, у неё хотя бы останется крошечное ощущение, что решение — пусть и исковерканное, но её. Если будет сопротивляться, он сделает так, чтобы даже этого не осталось. — Только немного, — прошептала она. — Молодец, — почти ласково отозвался Ваня и поднёс первую ложку ко рту.       Парень кормил её медленно, почти педантично. Каждая ложка казалась не едой, а маленьким испытанием — нужно открыть рот, проглотить, удержать себя от рвотного желания оттолкнуть его руку.       Каша была тёплой, безвкусной, слишком мягкой. Она липла к нёбу, к горлу, но Катя механически проглатывала, стараясь не задумываться, чем именно сейчас расплачивается за этот «уход». С каждым новым движением ложки она будто ещё чуть больше отделялась от происходящего, от тела, от вкуса — как будто смотрела на себя со стороны, на какую‑то девочку, которую кормят против её воли в слишком светлой комнате. — Молодец, — тихо хвалил Ваня каждый раз, когда ей удавалось проглотить очередную порцию. Слова похвалы звучали так, словно он отмечал успех пациента на реабилитации, а не результат собственного насилия. — Вот видишь, получается. Ещё чуть‑чуть — и хватит.       Она не считала ложки, но тело запомнило: на пятой стало немного мутить, на восьмой в груди поднялась волна паники, на десятой внутри щёлкнуло что‑то вроде «дальше нельзя». Катя опустила взгляд, попыталась чуть отвести голову:   — Хватит… пожалуйста.       Ваня задержал ложку на полпути, прищурился, оценивая её бледное лицо, дрожащие пальцы на простыне. Потом всё же кивнул и поставил ложку в тарелку.   — Ладно, — согласился он. — Для первого раза достаточно. Не хочу перегружать твой организм. — парень сказал это так, словно только что пошёл ей навстречу, как будто это было его великодушное решение, а не её отчаянная внутренняя граница.       Ваня отставил поднос чуть в сторону, оставив на тумбе только блистер с таблетками и коричневую бутылочку.   — Теперь лекарства. Это не обсуждается, — добавил он так же мягко, как раньше говорил про кашу.       Катя закрыла глаза, ощущая, как внутри поднимается знакомое, безысходное оцепенение: чем больше он говорил «не обсуждается», «надо», «так будет правильно», тем слабее становилась любая мысль о сопротивлении. Было ощущение, будто каждое его «я знаю, как лучше» отрезает от неё по маленькому кусочку воли — тонко и аккуратно. — Сколько их? — спросила она, не глядя. — Немного, — спокойно ответил Ваня. — Одна от боли, другая против воспаления. И вот это, — он слегка коснулся ногтем по стеклу бутылочки, от чего послышался тихий звук, — чтобы ты могла нормально спать. Тебе нужно восстановиться, Катя. Сон — часть лечения.       Слово «сон» прозвучало как обещание облегчения и как угроза одновременно. Она слишком хорошо помнила, как легко можно «выключить» человека — одним движением, одним уколом, одним глотком чего‑то «для твоего же блага». — Я и так могу заснуть, — прошептала она. — Я устала. — Не так, как нужно, — возразил он всё тем же уверенным тоном. — Тебе снятся кошмары, как я понял. Ты дёргаешься во сне. Это не отдых. Твоя нервная система перегружена, ты сама не справишься. Я помогу.       Если бы он только понимал, что все её кошмары приходят к ней из‑за него самого.       Ваня выдавил две таблетки на ладонь и протянул ей, второй рукой пододвигая кружку с разбавленным соком.       Катя смотрела на его ладонь, на белые, безобидно выглядящие таблетки, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой ком. Возразить хотелось, но сил на очередной спор уже не было.       Она взяла таблетки, положила на язык и запила стараясь ни о чем не думать.       В каждом сне, от которого она просыпалась с колотящимся сердцем, не было абстрактных чудовищ — только искажённые вариации его голоса, его рук, его заботы, доведённой до гротеска.       Иногда он появлялся таким же мягким и «правильным», как днём, но стоило ей оглянуться, как стены сжимались, превращаясь в реальность, из которой не было выхода.       Катя проглотила таблетки, и почти сразу в горле разлилась горькая, химическая вата. Сок не перебил вкус — только размазал его по языку. Девушка отдала кружку обратно, стараясь не коснуться его пальцев, но Ваня всё равно задержал свою руку на её запястье на секунду дольше, чем было нужно. — Вот и умница, — тихо сказал он, убирая посуду на поднос. — Теперь полежи спокойно. Лекарство скоро подействует.       Он не ушёл сразу. Сел на край кровати, положил ладонь ей на бедро поверх бондажа — не давя, просто держа. Тепло его руки просачивалось сквозь ткань, и Катя почувствовала, как тело невольно напряглось, пытаясь отодвинуться хотя бы на миллиметр. Наручники на щиколотках тихо звякнули. — Ты красивая даже в таком состоянии, — произнёс Ваня почти шёпотом, глядя не на её лицо, а куда-то ниже, на линию ключиц, на белый лифчик. — Скоро ты будешь счастлива. Вот увидишь.       Катя молчала. Глаза она снова закрыла — не притворяясь, а потому что смотреть на него было невыносимо. В голове крутилась одна и та же мысль, тупая и настойчивая, как зубная боль: «Я не хочу быть красивой для тебя. Я не хочу быть вообще».       Через какое-то время — она не знала, сколько именно, потому что время в этой комнате теряло форму — лекарство начало действовать. Тело стало тяжёлым, будто наливалось тёплым свинцом. Боль между ног притупилась, превратилась в далёкое, гудящее эхо. Мысли замедлились, стали вязкими.       Ваня поднялся, поправил покрывало у неё на груди, будто укутывал ребёнка. — Я скоро вернусь. Не пытайся вставать — ноги всё равно не выдержат. И не снимай бондаж. Поняла?       Катерина не ответила. Он наклонился, снова поцеловал её в лоб — теперь уже дольше, задержавшись губами на пару секунд. От этого прикосновения внутри всё сжалось, но тело уже не слушалось, не могло даже вздрогнуть как следует. Когда дверь щёлкнула за ним, Катя осталась одна.       Сначала девушка просто лежала, глядя в потолок. Белый, ровный, без единой трещинки. Потом веки стали наливаться тяжестью. Сон подбирался мягко, почти ласково.       Катерина не хотела спать. Потому что знала: там, за границей бодрствования, её так же ждёт он. Не настоящий Ваня, а тот, которого её мозг теперь лепил из страха и боли. Но против ничего сделать не могла.

***

      Когда девушка очнулась, в комнате было уже заметно темнее. Свет за окном приобрёл густой оранжево-розовый оттенок — закат. Значит, явно прошло несколько часов.       Катя лежала неподвижно пару секунд, пытаясь понять, где заканчивается сон и начинается реальность. Тело всё ещё было тяжёлым от лекарств, но боль уже вернулась — тупая, ноющая, глубоко внутри. Она медленно шевельнула ногами и сразу услышала все тот же тихий металлический звук.       Ничего не изменилось: на обеих щиколотках были все те же тонкие, но прочные стальные браслеты наручников. Между ними тянулась короткая, но не слишком тугая цепь — длиной примерно сантиметров тридцать. Достаточно, чтобы встать и медленно передвигаться по комнате, но недостаточно, чтобы сделать нормальный шаг или бежать. Цепь была лёгкой, почти ювелирной на вид, но Катя сразу почувствовала её вес и холод металла на коже.       Девушка попыталась сесть. Получилось, хотя спина тут же отозвалась резкой вспышкой боли. Девушка осторожно спустила ноги с кровати и попробовала встать. Цепь звякнула, натянулась, не давая широко расставить ноги. Пришлось делать маленькие, семенящие шажки, как будто она была в тесных путах. Каждый шаг отдавался лёгким дребезжанием металла и натяжением кожи на щиколотках.       Катя сделала два неуверенных шага по направлению к окну и остановилась. Цепь позволяла двигаться, но напоминала о себе при каждом движении — тихим, холодным звуком, который теперь будет сопровождать её в этом доме.       Девушка опустила взгляд вниз. Браслеты выглядели аккуратно, почти эстетично: тонкий металл, мягкая внутренняя подкладка, чтобы не натирать кожу. Но от этого становилось только хуже — Ваня явно готовился к этому заранее, продумал каждую деталь, чтобы она могла «ходить», но не могла забыть, кто теперь контролирует даже её шаги.       Девушка стояла посреди комнаты, слегка пошатываясь, и слушала, как тихо позвякивает цепь при малейшем движении. Это был новый звук её новой жизни — постоянный, унизительный аккомпанемент к каждому движению. В этот момент дверь открылась почти сразу, будто Ваня ждал за ней, наблюдая.       Он вошёл с новым подносом — на этот раз там была только кружка и небольшая баночка с мазью. Выглядел он спокойным, даже довольным. — Проснулась, — мягко констатировал Ваня, закрывая за собой дверь. — Как ты себя чувствуешь?       Катя не ответила. Она просто стояла, чуть расставив ноги из-за цепи, и смотрела в сторону окна. Металл на щиколотках холодил кожу, несмотря на подкладку, все равно холодил кожу.       Ваня поставил поднос на тумбочку и подошёл ближе. Его взгляд сразу опустился к её ногам. — Вижу, ты уже попробовала ходить, — сказал он с лёгкой улыбкой, в которой не было ни капли стыда. — Хорошо. Я специально сделал цепь такой длины, чтобы ты могла передвигаться по комнате. Не хочу, чтобы ты совсем лежала. Но и бегать тебе пока ни к чему.       Парень протянул руку и осторожно провёл пальцами по её щеке. — Красиво звенит, правда? Теперь каждый твой шаг будет напоминать, что ты дома. Ты со мной.       Катя невольно дёрнула ногой — цепь отозвалась громче. Этот звук резанул по нервам.       Ваня улыбнулся шире, будто этот звон доставил ему удовольствие. — Не бойся. Привыкнешь. А теперь давай обработаем тебя ещё раз. Ложись на кроватку.       Парень взял баночку с мазью, открыл крышку. Тяжёлый травяной запах снова заполнил комнату.       Катя стояла неподвижно, чувствуя, как цепь между щиколотками слегка натягивается при каждом дыхании. Даже стоять теперь было по-другому — с постоянным напоминанием о своей несвободе.       Внутри неё снова шевельнулось то самое маленькое, упрямое «нет», но теперь оно звучало гораздо тише. Потому что даже это «нет» сопровождалось тихим металлическим звоном.       Ваня поставил баночку с мазью на тумбочку и подошёл ближе. Катя инстинктивно попыталась отступить, но цепь между щиколотками тут же натянулась, звякнула и не позволила сделать даже нормальный шаг назад. Она замерла, чувствуя, как холодный металл впивается в кожу. — Не дёргайся, — спокойно сказал он. — Я сделаю всё аккуратно.       Парень опустился перед ней на одно колено, как будто собирался помочь ребёнку завязать шнурки. Его лицо оказалось почти на уровне её бёдер. Катя отвернулась к окну, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Сядь хотя бы на край кровати, — тихо попросил Ваня. — Колени разведи, я положу их себе на плечи.       Катя не шевельнулась. Тело отказывалось подчиняться. Ваня вздохнул, но без раздражения — скорее с терпеливой усталостью. — Катя. Если ты будешь стоять, я всё равно сделаю. Просто будет неудобно нам обоим. Давай без лишней борьбы.       Ваня помог Кате сесть на самый край кровати. Девушка послушно, но с видимым напряжением откинулась назад, опираясь на локти. Ноги дрожали, когда он осторожно взял её за бёдра и положил колени себе на плечи, открывая доступ.       Сухой, резкий звук расстёгивающихся липучек разрезал тишину. Ткань ослабла, и парень аккуратно стянул компрессионный бондаж вниз, обнажив девушку полностью, и отложил его в сторону. Катя зажмурилась, чувствуя, как жар стыда и унижения заливает лицо.       И снова стыд. Катя лежала перед ним полностью открытая: бёдра широко разведены, колени на его плечах, а гладко выбритая киска полностью на виду. Свежие швы тянулись тонкими чёрными строчками не только по внешним краям малых губ, но и заходили внутрь — два аккуратных внутренних шва на слизистой, где хирург ушивал разрывы.       Ваня надел тонкие медицинские перчатки, щёлкнув ими по запястьям. Взял со столика антисептический раствор, смочил новый ватный диск и начал с внешней обработки.       Сначала он очень нежно провёл диском по коже лобка и по внешним губам, удаляя остатки сукровицы и пота. Движения были лёгкими, почти невесомыми. Катя вздрогнула, когда холодная жидкость коснулась швов — лёгкое жжение разлилось по нежной коже. — Терпи, зайка, — тихо сказал Ваня, не поднимая глаз. — Сейчас будет чуть холоднее.       Он сменил диск и перешёл к малым губам. Пальцами левой руки он очень аккуратно, без давления, раздвинул их в стороны, открывая доступ к внутренним швам. Правая рука с диском вошла глубже. Он начал обрабатывать швы внутри вагины: сначала верхний, потом нижний. Движения были медленными и круговыми — он тщательно смачивал каждый стежок, стараясь не тянуть нить.       Катя почувствовала, как внутри неё что-то непривычно шевелится — влажный диск скользил по чувствительной слизистой, задевая швы. Жжение стало сильнее, но Ваня работал невероятно бережно, почти ласково. — Дыши ровно, — прошептал он. — Я стараюсь не давить.       Закончив с антисептиком, парень взял шприц без иглы, наполненный заживляющей мазью с лидокаином. Наконечник шприца был мягким, силиконовым. Ваня ввёл его неглубоко во влагалище и медленно выдавил немного мази прямо на внутренние швы. Потом кончиком пальца в перчатке он осторожно размазал средство по всей длине швов внутри — сначала по одному, потом по второму. Пальцы двигались мягко, кругами, втирая мазь в слизистую, чтобы она лучше впиталась.       Катя не могла сдержать тихий стон — смесь лёгкой боли, жжения и странного, стыдного тепла. Её стенки слегка пульсировали вокруг его пальца.       Ваня сразу же убрал руку, взял новый чистый диск и промокнул излишки мази снаружи, а потом и внутри, стараясь не оставлять лишней влаги. — Внутри всё чисто, швы не воспалены, — спокойно сказал Ваня, снимая перчатки. — Ещё пару дней будем так же тщательно обрабатывать и мазать. Лежи спокойно, не сжимай ноги сильно.       Пока парень куда-тото вышел из комнаты, девушка все так же лежала неподвижно, всё ещё с разведёнными ногами, чувствуя, как внутри неё медленно тает прохладная мазь, а швы слегка пульсируют от недавнего прикосновения. Жжение постепенно утихало, сменяясь странным, тяжёлым теплом.       Он вернулся через минуту с маленькой бутылочкой тёплой воды и чистым мягким полотенцем. Сел обратно на край кровати, снова аккуратно поднял её колени и положил их себе на плечи, возвращая её в то же уязвимое положение. — Сейчас я промою внутри, чтобы мазь не скапливалась и не вызывала раздражения, — тихо объяснил он. Голос был ровный, почти профессиональный.       Катя только сжала зубы и отвернулась к стене, не в силах смотреть.       Ваня взял шприц без иглы, уже наполненный тёплой кипячёной водой с добавлением лёгкого антисептика. Наконечник вошёл в неё медленно и очень осторожно — всего на пару сантиметров. Он нажал на поршень, и тёплая жидкость мягко заполнила её влагалище, омывая внутренние швы. Катя почувствовала, как внутри становится мокро и тепло, как вода слегка давит на стенки и вытекает наружу тонкой струйкой, стекая по её промежности на полотенце, которое Ваня заранее подложил.       Парень повторил процедуру дважды, каждый раз аккуратно промокая вытекающую жидкость мягким полотенцем. Потом снова надел свежие перчатки.       Теперь пришло время более глубокой обработки. Ваня взял тонкий, мягкий силиконовый аппликатор с заживляющим гелем. Он ввёл его внутрь медленно, почти на всю длину швов, и начал очень нежно поворачивать и двигать им вперёд-назад, распределяя гель по всей поверхности слизистой и по каждому внутреннему стежку. Движения были минимальными — не толчки, а скорее лёгкое массирование, чтобы гель проник как можно глубже и равномернее.       Катя не смогла сдержать тихий, прерывистый вздох. Её тело предательски отреагировало: стенки вагины слегка сжались вокруг аппликатора, а клитор начал заметно набухать, несмотря на весь стыд и боль. Ваня заметил это, но ничего не сказал. Только его дыхание стало чуть глубже. — Почти закончил, — прошептал он. — Ты молодец, держишься хорошо.       Закончив с гелем, он ещё раз промокнул всё снаружи чистым диском, затем осторожно вернул её трусики и компрессионный бондаж на место, зафиксировав его липучками чуть слабее, чем раньше.       Ваня опустил её ноги, уложил девушку поудобнее, накрыл пледом и сел рядом на кровать. Лёгкой рукой убрал влажную прядь волос с её лба. — Лежи так хотя бы час. Не вставай, не ходи. Если почувствуешь, что внутри что-то щиплет сильнее обычного или тебе покажется, что между ног стало липко — сразу говори мне. Я буду в комнате рядом.       Катя молча кивнула, всё ещё не в силах посмотреть ему в глаза. Щёки горели, а между ног пульсировала странная смесь боли, тепла и неуместного возбуждения, которое она отчаянно пыталась игнорировать. Ваня же просто встал и тихо вышел, оставив дверь слегка приоткрытой.       Прошло минут двадцать. Тишина в квартире была почти звенящей. Катя уже начала дремать, когда услышала тихие шаги.  — Не спи пока, — мягко сказал он, присаживаясь на край кровати. — Выпей вот это. Ромашка с мелиссой, снимет спазм и немного успокоит. — сказал Ваня, потянувшись за кружкой, которая стояла на тумбочке.       Он помог ей приподняться, подложив под спину подушку. Катя взяла кружку дрожащими руками, сделала пару глотков. Чай был горьковато-сладкий, остывший, но тёплый. Пока она пила, Ваня сидел молча, не торопя её.       Девушка допила последний глоток тёплого чая и вернула кружку дрожащими руками. Ваня взял её аккуратно, поставил на тумбочку и остался сидеть рядом на краю кровати.       Парень посмотрел на неё спокойно, почти нежно. — Как чувствуешь себя сейчас? — тихо спросил он.       Катя отвела взгляд к стене. Голос у неё был хриплый и тихий: — Жжёт… внутри. И очень стыдно. Мне сложно поверить, что это ты… ты мне это делаешь.       Ваня помолчал секунду, потом мягко ответил: — Понимаю. Я знаю, что тебе тяжело. Но швы нужно обрабатывать правильно, иначе будет только хуже. Ты же не хочешь, чтобы всё загноилось?       Катя сжала губы. В глазах блеснули слёзы. — Ты сам мне эти швы поставил… — прошептала она дрожащим голосом. — Ты сначала меня разорвал, а теперь сидишь тут и делаешь вид, что заботишься. Как будто это нормально.       Ваня не стал отводить взгляд. Он говорил тихо, но уверенно: — Я не делаю вид, Катя. Я действительно не хочу, чтобы тебе было ещё больнее. Да, это я виноват. Возможно я перегнул тогда, но теперь уже ничего не исправить. Остаётся только лечить. И я буду делать это сам — тщательно и аккуратно. Никому другому я тебя не отдам. Никто никогда не увидит тебя... там.       Катя резко вдохнула, голос сорвался: — «Никому другому»? Я вообще не хочу, чтобы кто-то меня там трогал! Особенно ты… После всего, что ты со мной сделал. После всего, что было когда-то. Ты опять держишь меня на цепи, запертую, как вещь, а теперь ещё и мази всякие в меня пихаешь, промываешь. Сука, да это унизительно…       Ваня протянул руку и очень осторожно погладил девушку по щеке. Движение было почти ласковым. — Я понимаю, что тебе возможно противно и страшно от такого лечения, но послушай меня. Если я не буду обрабатывать швы внутри, они могут срастись неправильно или воспалиться. Тогда придётся ехать в больницу, а там начнутся вопросы. Ты же не хочешь, чтобы нас обоих нашли? Поэтому лучше я. Я буду очень аккуратен. Обещаю.       Катя отвернулась, по щеке скатилась слеза. — Ты всегда это говоришь… «я обещаю»… А потом всё равно делаешь мне больно. И сейчас тоже… когда ты туда лезешь пальцем, мне хочется провалиться сквозь землю. Я чувствую себя грязной.       Ваня вздохнул, но голос остался мягким: — Ты не грязная. Ты моя Катя. Да, я причинил тебе боль. Большую боль. Но теперь я хочу, чтобы ты выздоровела. Поэтому давай сделаем так: я буду говорить тебе всё, что собираюсь делать, шаг за шагом. Чтобы ты была готова. Хорошо?       Катя долго молчала. Потом едва слышно прошептала: — …Хорошо. Только не смотри мне в лицо в следующий раз, когда… когда будешь обрабатывать. — Не буду, — спокойно ответил Ваня. — Я буду смотреть только туда, куда нужно. И если станет слишком больно или неприятно — сразу говори. Я остановлюсь на секунду, подожду.       Ваня прилег рядом с девушкой, придвинулся ближе, осторожно просунул руку ей под голову и приобнял за плечи, притягивая её к себе. Его тело было тёплым, дыхание ровным. Он положил вторую руку ей на талию поверх простыни, которой укрыл.       Катя напряглась всем телом, но не посмела отодвинуться.       Ваня прижался ближе, его губы почти касались её уха. Голос был тихим, тёплым, почти ласковым: — Видишь, как хорошо всё заживает… При таких темпах уже через пару недель можно будет снимать швы, а ещё через недельку-другую мы с тобой снова сможем заниматься любовью. Я уже предвкушаю наш новый первый раз, моя маленькая. Новый — потому что… знаешь, что такое «стяжок для мужа»? Его часто делают только родившим дамам, чтобы потом было теснее и приятнее.       Ваня мягко провёл пальцами по плечу девушки и продолжил ещё тише: — Буду входить очень медленно, чтобы тебе не было больно. Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю… А потом мы будем заниматься любовью по-настоящему, так, как мы оба любим. Глубже. Ближе.       В этот момент Катя почувствовала, будто внутри неё что-то резко оборвалось. Её тело мгновенно окаменело. Лицо стало мертвенно-бледным, глаза широко распахнулись от ужаса. Дыхание сбилось, превратившись в короткие, судорожные всхлипы. Она попыталась отодвинуться, но рука Вани лежала на её талии, не давая отползти. — Нет… — выдохнула она дрожащим, почти беззвучным голосом. — Нет… пожалуйста, не говори так…       Слёзы мгновенно хлынули из глаз. Катя начала мелко трястись, словно в лихорадке. Её пальцы судорожно вцепились в край простыни, сминая ткань. — Ты… ты серьёзно?! — голос сорвался на высокий, истеричный тон. — Ты разорвал меня, изуродовал… а теперь еще говоришь про какой-то «стяжок для мужа»?! Про то, как будешь входить медленно, а потом мы будем «заниматься любовью по-настоящему»?!       Катя резко дёрнулась, пытаясь вырваться из его объятий, но сил почти не было. Только паника и отвращение придали ей немного энергии. — Я не хочу! Слышишь?! Я больше никогда не хочу, чтобы ты меня трогал! Никогда! Ты меня насиловал, ты меня блять порвал, а теперь мечтаешь, как будешь меня снова… трахать после того, как меня зашили?! Как будто я твоя секс-кукла!       Катерина уже почти кричала сквозь рыдания. Её тело билось в крупной дрожи, дыхание перешло в панические всхлипы. Она свернулась в комок, подтянув колени к груди, насколько позволял его захват, и закрыла лицо руками. — Мне страшно… Мне так страшно с тобой… Я не хочу никакого еще одного «первого раза»! Я не хочу, чтобы ты вообще когда-нибудь снова был внутри меня! Лучше убей меня, чем это… лучше убей…       Голос сломался окончательно. Она зарыдала громко, отчаянно, сотрясаясь всем телом. Слёзы текли по щекам, нос заложило, бедняжка едва могла дышать. В глазах стоял чистый, животный ужас — ужас перед человеком, который держит её взаперти и уже планирует следующее насилие над её израненным телом и называет это «любовью». — Отпусти… пожалуйста… я не могу… я не выдержу этого снова… Я убью себя.       Ваня не отпустил её. Наоборот, он крепче прижал Катю к себе одной рукой, второй мягко, но настойчиво убрал её ладони от лица, чтобы видеть глаза. — Тише, тише, моя маленькая… — прошептал он всё тем же ласковым, успокаивающим тоном, будто уговаривал испуганного ребёнка. — Не надо так кричать. Ты же знаешь, я не хочу тебе зла. Я просто говорю как есть. Мы же пара. Мы любим друг друга. А то, что было… ну, я немного перестарался тогда, не отрицаю. Но ведь нам двоим было хорошо. Я пытаюсь исправить свою ошибку: швы потихоньку заживают, тело восстанавливается. Скоро ты снова будешь моей полностью.       Катя дёрнулась ещё сильнее, пытаясь вырваться из его объятий. Её дыхание стало совсем рваным, почти хриплым. — Не трогай меня! — выкрикнула она сквозь слёзы, голос дрожал и ломался. — Не называй меня «моя маленькая»! Ты не любишь меня! Ты меня держишь здесь как вещь! Запер, изнасиловал, разорвал сука… а теперь лежишь и рассказываешь, как будешь меня снова… как будешь пользоваться мной после того, как сам же меня зашил!       Она начала биться в его руках, слабо, но отчаянно, колотя кулачками по его груди. — Я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу! Мне противно от одной мысли, что ты снова будешь внутри меня! Я лучше умру, чем позволю тебе это сделать! Лучше сдохну здесь, в этой комнате!       Слёзы лились не переставая. Катя задыхалась, её тело сотрясалось крупной дрожью. В глазах стоял неподдельный, глубокий ужас — смесь отвращения, страха и беспомощности. Девушка попыталась свернуться ещё сильнее, подтянуть колени к подбородку, спрятаться от него хотя бы так. — Пожалуйста… отпусти меня… не говори больше об этом… я не выдержу… я правда не выдержу… Мне страшно даже думать об этом. Каждый раз, когда ты прикасаешься там, я вспоминаю, как ты меня… как мне было больно… как я кричала, а ты не останавливался…       Голос перешёл в тихий, надрывный плач. Она больше не кричала — сил не осталось. Только всхлипывала, уткнувшись лицом в подушку, которую успела прижать к себе. — Я не твоя… я не хочу быть твоей… отпусти меня домой… пожалуйста… я хочу домой.       Ваня продолжал лежать рядом, не ослабляя объятий. Он молча гладил свою любимую по спине поверх простыни — медленно, ритмично, будто пытаясь убаюкать. На его лице не было злости, только спокойное, почти терпеливое выражение. — Ты просто испугалась, — тихо сказал он после долгой паузы. — Это нормально. Со временем пройдёт. Ты привыкнешь. А пока постарайся успокоиться. Давай полежим тихо. Я никуда не уйду.       Катя не могла остановиться. Рыдания перешли в настоящую истерику. Девушка билась в его руках, царапала парню предплечья, пыталась вывернуться, хотя сил почти не осталось. — Отпусти меня! Отпусти, сука! — кричала она срывающимся голосом. — Я не хочу тебя! Никогда! Лучше сдохну, чем снова позволю тебе меня трахать! Ты меня изуродовал! Ты ебаный монстр! Ненавижу тебя! Ненавижу! Отпустииии!       Катерина визжала, захлёбываясь слезами и соплями, колотила его кулаками по груди, пыталась ударить коленом, хотя ноги были прижаты его телом.       Ваня сначала молчал, только крепче сжимал её. Но с каждым её криком его лицо менялось. Глаза потемнели, челюсть сжалась. Нежность исчезла полностью.       Внезапно что-то в нём щёлкнуло. — Заткнись, — тихо, но уже совсем другим голосом процедил он.       Катя не услышала. Она продолжала кричать: — Я лучше умру! Убей меня прямо сейчас, только не трогай меня больше там! Я не твоя! Не смей говорить про «заниматься любовью», ублюдок!       Ваня резко поднялся, одним мощным движением перекинул ногу через её тело и тяжело сел девушке на талию, придавив своим весом к кровати. Катя охнула от боли — свежие швы внутри резко отозвались. — Я сказал — заткнись, — уже рыкнул он.       Но Катя, ослеплённая паникой, продолжала вырываться и кричать: — Слезь с меня! Слезь! Помогите! Кто-нибудь!       Ваня наклонился вперёд, его лицо исказилось яростью. Левой рукой он грубо схватил её за горло и сильно сжал. Пальцы впились в тонкую шею. — Я сказал — заткнись, блядь!       Катя мгновенно захрипела. Глаза расширились от ужаса. Она вцепилась обеими руками в его запястье, пытаясь отодрать пальцы, но он был намного сильнее. Он навалился всем весом, прижимая её к матрасу, и продолжал душить. — Ты забыла, где находишься? — шипел Ваня сквозь зубы, лицо покраснело от злости. — Ты моя. Моя, сука. И будешь лежать здесь и терпеть всё, что я захочу. И когда я скажу, что мы будем ебаться — ты раздвинешь ноги и будешь молчать. Поняла?!       Катя дёргалась под ним, ноги бились по кровати. Лицо быстро наливалось краской, потом начало синеть. Из горла вырывались только хриплые, булькающие звуки. Слёзы всё ещё текли, но теперь уже от нехватки воздуха. Ваня сжимал сильнее, тряся её за шею. — Я тебя лечу, а это значит, ты мне должна быть благодарна. Ещё раз откроешь рот и начнёшь истерить — я не остановлюсь. Поняла, тварь?!       Катя уже почти не слышала его слов. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Руки слабо скребли по его запястью. Ноги дёргались всё реже. Девушка пыталась вдохнуть, но воздуха не было. Грудь судорожно вздрагивала, глаза закатились.       Ваня продолжал душить ещё несколько долгих секунд, пока тело Кати не обмякло полностью. Только когда она потеряла сознание, он наконец ослабил хватку на хрупкой шее. Красные следы от пальцев остались на бледной коже.       Парень тяжело дышал, всё ещё сидя на её талии. Ярость медленно отступала, сменяясь тяжёлым, злым удовлетворением.