Зайка

***

      В тот миг, когда Ваня резко навалился на девушку и его пальцы железной хваткой сомкнулись на её горле, Катя испытала чистый, леденящий ужас. Время словно замедлилось. Её глаза расширились до предела, в них плескался животный страх — страх не просто боли, а смерти, которую она так яро просила. Сердце заколотилось так сильно, что казалось, вот-вот разорвётся. Девушка почувствовала, как воздух мгновенно исчез, будто кто-то выдернул его из лёгких. Горло горело, сдавленное его сильными пальцами, а в голове сразу же начал нарастать тяжёлый, пульсирующий гул.       Катерина билась под парнем отчаянно, но бесполезно: ноги дёргались, руки царапали его запястья, ногти ломались о кожу. В груди жгло, лёгкие судорожно пытались вдохнуть хоть каплю воздуха. Перед глазами уже плыли чёрные и красные пятна. Последняя мысль, которая успела промелькнуть в её угасающем сознании, была полна отчаяния:  — «Он убьёт меня… на этот раз он правда меня убьёт…»       А потом всё погасло.

***

      Когда Катерина очнулась, первым ощущением стала тяжесть. Тяжёлая, тёплая тяжесть мужского тела, которое крепко прижимало её к кровати. Девушка лежала на спине, а Ваня обнимал её обеими руками, прижимая к своей груди. Её голова покоилась у него на плече. Его дыхание было ровным и глубоким, будто ничего не произошло.       Катя попыталась шевельнуться — и сразу же почувствовала резкую боль в горле. Каждый вдох отдавался жжением и хрипом. Шея пульсировала, на коже остались яркие красные отпечатки пальцев. Она слабо кашлянула, и этот звук вышел болезненным, надорванным.       Ваня сразу же почувствовал, что девушка пришла в себя. Парень слегка отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо, но рук не разжал. Его глаза уже были спокойными, почти нежными. — Проснулась, — тихо сказал он. Голос звучал мягко, будто парень утешал её после страшного сна. — Хорошо. Я уже начал волноваться.       Катя посмотрела на него мутным, полным ужаса взглядом. Тело всё ещё било мелкой дрожью. Она попыталась отодвинуться, но его руки держали крепко, не давая даже сантиметра пространства. — Не… не трогай меня… — прохрипела она еле слышно. Голос был сорванным, едва различимым. — Пожалуйста…       Ваня провёл ладонью по её русым волосам, убирая мокрые от слёз пряди с лица. — Ты сама виновата, Катенька, — спокойно произнёс он. — Нельзя так истерить. Я же предупреждал. И вообще ты могла разорвать швы, если бы продолжила дёргаться. Мне пришлось тебя остановить. Понимаешь?       Катя молчала. Слёзы снова потекли по её щекам — тихие, беззвучные. Она чувствовала себя совершенно раздавленной: тело болело, горло горело, а внутри всё сжималось от страха и беспомощности. Ей хотелось кричать, но голоса почти не осталось, да и не выгодно было это в её положении. Хотелось убежать — но бежать было некуда.       Ваня наклонился и очень нежно поцеловал её в лоб, прямо над бровью. — Теперь полежи спокойно. Я подержу тебя, пока ты не успокоишься. Дыши медленно. Если начнёшь снова кричать — мне придётся повторить. А ты же не хочешь, чтобы тебе было больно, правда?       Катя лежала неподвижно, боясь даже глубоко вздохнуть. Каждое движение отзывалось острой болью в горле, будто там всё ещё сжимались его пальцы. Она чувствовала тепло его тела, запах его кожи — знакомый, когда-то думалось, что почти родной, а теперь вызывающий только тошноту и панику. Сердце колотилось неровно, рвано, как будто всё ещё пыталось вырваться из груди.       Ваня продолжал гладить её по волосам, медленно, ритмично, словно успокаивал испуганного котёнка. Его дыхание касалось её виска, тёплое и ровное. В этой нежности было что-то особенно страшное — как будто он искренне верил, что делает ей лучше. А он действительно верил. — Я не хочу тебя пугать, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Но ты сама меня доводишь. Я же люблю тебя, Катя. По-настоящему. А ты пытаешься меня оттолкнуть, хотя сама меня любишь.       Девушка закрыла глаза. Слёзы продолжали катиться, впитываясь в его футболку. Она не могла говорить — голос превратился в хриплый шёпот, и каждое слово резало горло как стекло. Но даже если бы могла, что она могла сказать? «Отпусти»? «Я боюсь тебя»? «Я тебя ненавижу»? Он уже слышал это тысячу раз.       Ваня слегка подвинулся, устраиваясь удобнее, и прижал девицу к себе ещё плотнее. Одна его рука легла ей на поясницу, пальцы медленно поглаживали кожу под майкой — собственнически, успокаивающе. — Помнишь, как мы раньше лежали вот так? — продолжил он мягко. — Ты прижималась ко мне и говорила, что останешься. А теперь… теперь ты дрожишь, как будто я тебя убить хочу. Хотя я только что спас тебе жизнь, между прочим. Ты же чуть не разорвала себе всё там, пока металась.       Катя едва заметно кивнула — не потому, что соглашалась, а потому, что боялась, что любое сопротивление снова разозлит его. Горло пульсировало. В ушах всё ещё стоял тот тяжёлый гул, когда сознание уходило.       Ваня улыбнулся уголком губ, заметив этот слабый кивок. — Вот и умница. Лежи тихо. Я никуда не уйду. Буду держать тебя, пока ты не перестанешь трястись. А потом мы поговорим нормально, без истерик. Договорились?       Он снова поцеловал её — теперь в висок, потом в скулу, очень осторожно, будто боялся сломать. Его губы были тёплыми, почти ласковыми. Но Катя чувствовала, как под этой нежностью прячется та же железная хватка, которая только что едва не отправила её в небытие. Девушка лежала, уставившись в потолок невидящим взглядом. Внутри всё онемело. Страх смешался с усталостью и каким-то странным, тяжёлым смирением. Она больше не билась. Не кричала. По крайней мере сейчас. Только тихо дышала — медленно, как он велел, — и считала удары своего сердца, которое всё ещё билось слишком быстро. А Ваня продолжал обнимать её, словно ничего страшнее обычной бытовой ссоры не произошло. — Я тебя люблю, Катенька, — прошептал он ей в волосы. — Очень сильно. Поэтому и терплю все твои выходки, но в следующий раз… в следующий раз я могу не успеть остановиться вовремя, и поверь мне, жалеть я не буду. Ты же понимаешь это, да?       Катя не ответила. Она просто закрыла глаза и позволила слезам течь дальше — молча, беззвучно, пока его рука всё так же медленно гладила её по спине, а в голове крутилась одна-единственная мысль: — «Я должна выбраться отсюда… Черт бы меня подрал, я должна заявить на него». — Но как — она пока не знала.       Ваня ещё некоторое время лежал неподвижно, просто держа свою любимую в кольце рук. Его дыхание оставалось ровным, почти убаюкивающим, в то время как её собственное — коротким, хриплым и болезненным. Каждый вдох отдавался острой болью в сдавленном горле, будто внутри всё ещё сжимались невидимые пальцы.       Прошло, наверное, минут десять или пятнадцать — Катя потеряла счёт времени. Она не шевелилась, совершенно не потому, что успокоилась, а потому, что тело просто отказывалось слушаться. Страх парализовал её сильнее всяких рук. Наконец Ваня слегка приподнялся на локте и посмотрел вниз. Его пальцы осторожно коснулись шеи девушки — не сжимая, а проверяя ущерб. Катя вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась. — Синяки будут хорошие, — тихо констатировал он, будто речь шла о простой царапине.       Он встал с кровати неожиданно легко для своего роста. Катя сразу же почувствовала, как холодно стало без его тяжёлого тела. Она инстинктивно свернулась в комок, подтянув колени к груди и обхватив себя руками. Горло пульсировало в такт сердцебиению. Ваня подошёл к тумбочке, налил воды из графина в стакан и вернулся. Присел на край кровати. — Пей, — сказал он, протягивая стакан. Голос был всё таким же спокойным, почти заботливым. — Маленькими глотками. Не торопись.       Катя посмотрела на воду, потом на него. В глазах всё ещё стоял животный страх. Кравц не шевельнулась.       Ваня вздохнул, но без раздражения. — Катя, не зли меня. Пей.       Дрожащей рукой Кравц взяла стакан. Вода показалась ледяной. Первый глоток обжёг горло так сильно, что из глаз снова брызнули слёзы. Она закашлялась, едва не выронив стакан. Ваня быстро подхватил его и поставил на пол. — Тихо-тихо… — пробормотал он, снова притягивая её к себе. — Я же сказал — маленькими глотками.       Парень усадил свою любимую, прислонив спиной к своей груди, и теперь обнимал уже сидя. Одна рука лежала у неё на животе, вторая — на плече. Катя чувствовала, как его подбородок упирается ей в макушку. — Ты же понимаешь, что нет моей вины в том, что тебе снова больно? — тихо спросил он, проводя большим пальцем по её ключице. — Просто ты меня вывела. Я ведь просил тебя закрыть рот. Считай предупредил...       Катя молчала. Она смотрела на свои руки — ногти были сломаны, под некоторыми запеклась кровь. Его кровь. От этой мысли ей стало ещё хуже. — Я не могу без тебя, — продолжал Ваня, и в его голосе впервые за вечер проскользнула настоящая усталость. — Ты моя девочка. Понимаешь? Моя. А ты… ты снова хочешь меня бросить. Как будто я какой-то монстр, а не твой возлюбленный. Он помолчал, потом вдруг крепче сжал Кравц. — Но я не монстр, Катенька. Я просто человек, который тебя любит. Сильно. Слишком сильно, наверное. И если ты меня заставишь выбирать между тобой и твоим счастьем… я выберу тебя. Что я и сделал.       Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Эти слова были сказаны слишком спокойно и уверенно. Без крика. Без ярости. Именно поэтому они звучали особенно страшно. — Я не… не могу больше так… — наконец девушка выдохнула едва слышно. Голос был совсем слабым, надорванным. Каждое слово резало горло. — Ваня… пожалуйста… отпусти меня… Ты делаешь ошибку.       Он замер. Потом медленно повернул её лицо к себе. Его зеленые глаза были тёмными, почти чёрными в полумраке комнаты. — Отпустить? Что за шутки? — переспросил он тихо. — Куда? К кому? К тому уроду, Васе? Ты мне изменила с ним?       Катя вздрогнула, когда его пальцы сжались на её подбородке сильнее, чем нужно. Не больно — пока, но достаточно, чтобы она почувствовала как он над ней доминирует. — Нет… — прошептала она, и слёзы, которые она так старательно сдерживала последние пару минут, всё-таки покатились по щекам. — Я не... Я не изменяла… Вася просто… Мы с ним просто общались.       Ваня молчал несколько секунд, глядя на Кравц пустыми, почти чёрными глазами. Потом медленно улыбнулся — холодно, без малейшего тепла. — Общались, — тихо повторил он. — Гуляли по парку, сидели в кафе.       Катерина сидела спиной, прижимаясь к его груди, когда внезапно всхлипнула и попыталась отползти вперёд по кровати, но он не позволил. Сильной рукой парень резко перехватил девушку за лодыжку и потянул назад, к самому краю матраса.       Кравц не удержалась — тело соскользнуло, голова и плечи повисли вниз, волосы коснулись пола. Мир будто перевернулся. Перед глазами остался только пол, а затем в поле зрения появились его ноги, когда Ваня поднялся с кровати и навис над ней. — Ваня… пожалуйста… Я ничего не делала… Ты хочешь меня... Ты хочешь заняться со мной этим?— протараторила девушка. Голос дрожал, прерывался рыданиями. — Больно будет…       Парень, словно не слыша её, молча стянул серые спортивные штаны вместе с чёрными трусами «Calvin Klein». Его твёрдый член оказался прямо перед лицом девушки — перевернутым в её взгляде, тяжёлым и пульсирующим. — Я прекрасно помню про швы, — спокойно сказал он, беря себя в руку и проводя головкой по её мокрым от слёз губам. — Поэтому сегодня я не буду тебя ебать в твою разорванную дырочку. Ты ведь меня любишь, правда, моя сладкая девочка? Случайно не хочешь сделать мне приятно? Докажи, что тебе никто, кроме меня, не нужен… что ты только моя.       Катя попыталась отвернуть голову, но Ваня крепко схватил её за волосы обеими руками, фиксируя в неудобном положении. — Я… люблю… — выдавила она сквозь всхлипы. — Вот и хорошо, — почти ласково произнёс он. — Если любишь — открой ротик. Сделай своему любимому приятно.       Парень не стал ждать ответа. Сдавил пальцами щеки девушки, тем самым открыв ее рот и сильным толчком бёдер вогнал член — сразу глубоко, до горла. Катя захлебнулась, закашлялась, но Ваня держал её голову крепко, не давая отстраниться. Голова Кравц свисала вниз, горло открылось максимально, и Ваня начал медленно, но уверенно вдвигаться до самого основания, чувствуя, как её губы растягиваются вокруг ствола, а нос упирается ему в промежность. — Вот так… хорошая девочка, — хрипло выдохнул он, начиная размеренно брать её рот. — Глубже. Я хочу чувствовать, как ты давишься мной. Вспоминай, как улыбалась тому гандону в кафе. Как гуляла с ним по парку ночью.        Слёзы текли у Кати по вискам и стекали в волосы. Она задыхалась, горло сжималось вокруг толстого члена, но Ваня не останавливался — входил до упора, держа её голову неподвижно, и каждый раз задерживался на пару секунд, наслаждаясь, как она судорожно глотает и хрипит. — Не дыши носом слишком часто, — тихо посоветовал он, продолжая жёсткие, глубокие движения. — Привыкай. Сегодня ты будешь сосать долго. Пока не запомнишь, кому принадлежишь.       Его пальцы сильнее впились в её волосы. Движения стали чуть быстрее, глубже, агрессивнее. Кате оставалось лишь тихо всхлипывать, задыхаясь и теряясь в ощущениях, полностью беспомощная в этом перевёрнутом положении, пока Ваня использовал её горло для собственного удовольствия.       Парень резко дёрнул девушку за волосы, ещё сильнее выгнув шею. Её горло теперь было полностью открыто, растянуто и беззащитно. — Глубже! — прорычал он, вгоняя член до самого основания одним мощным толчком.       Катя издала сдавленный, булькающий звук — полукрик, полухрип. Её тело билось в конвульсиях, ноги судорожно дёргались по кровати, руки беспомощно царапали его бёдра. Слюни и слёзы текли ручьями по её лицу, заливая глаза, нос и волосы. Ваня не давал девушке ни секунды передышки. Он начал ебать её рот с животной яростью — быстро, глубоко, безжалостно. Каждый толчок заканчивался тем, что его лобок ударялся о её подбородок, а член полностью исчезал в горле. Громкие, мокрые, чавкающие звуки заполнили комнату. — Вот так... Давись мной, сука! — рычал он, ускоряясь. — Ты гуляла с ним по парку? Улыбалась ему? Смеялась его шуткам? А теперь глотай по самые яйца за каждую секунду, которую провела с ним!       Ваня наклонился вперёд, одной рукой крепко держа её за волосы, а другой сильно шлёпнул по щеке — не сильно, но достаточно, чтобы Кравц почувствовала унижение. — Глотай! Глубже! Я хочу, чтобы у тебя горло распухло от моего члена!       Катя уже почти не могла дышать. Её глаза закатывались, тело билось в панике, горло судорожно сжималось и пульсировало вокруг толстого ствола. Каждый раз, когда он входил до упора, девушка издавала жалобный, придушенный хрип, а изо рта обильно текла густая слюна, стекая по лицу и капая на пол. Ваня тяжело дышал, его движения становились всё более агрессивными и беспорядочными. Он полностью вышел, дал ей одну короткую секунду на судорожный вдох — и тут же снова вогнал член до основания, прижав её голову к себе изо всех сил. — Не дыши! — рявкнул он. — Терпи! Ты моя! Моя...       Он начал короткими, но крайне глубокими и быстрыми толчками буквально долбить её горло, не выходя дальше чем на пару сантиметров. Комната наполнилась мокрыми шлепками, хрипами и его тяжёлым рычанием. — Сейчас… Глотай всё! Глотай, пока не захлебнёшься.       Его пальцы впились в волосы так сильно, что Катя почувствовала, как несколько прядей вырываются. Ваня издал низкий, животный стон и вжал её лицо в свои бёдра изо всех сил, полностью погрузившись в рот девушки.       Горячие, густые струи спермы вырвались глубоко в её горло — одна за другой, мощно и обильно. Он кончал долго, не вытаскивая член, заставляя бедняжку глотать каждую каплю, пока её тело вновь не начало биться в настоящей панике от нехватки воздуха.       Только когда последние спазмы прошли, он медленно вытащил член из её измученного рта. Длинная вязкая нить слюны и спермы потянулась от распухших губ к головке. Катя сразу же закашлялась, хрипела, судорожно пытаясь вдохнуть, её тело сотрясалось от рыданий. Лицо было полностью мокрым, красным, глаза опухшие, а изо рта всё ещё текла смешанная со спермой слюна. Ваня стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел вниз с холодной, удовлетворённой улыбкой. Его член, всё ещё полутвёрдый и блестящий от слюней девушки, медленно покачивался перед её лицом. — Молодец, моя сладкая… — хрипло сказал Ваня, проводя головкой по щеке Кравц и размазывая остатки. — Хорошо высосала. А теперь… давай рассказывай. Нравилось с ним время проводить?       Ваня слегка шлёпнул своим членом по её губам. — И помни: если я услышу хоть одну ложь или увижу, что ты что-то скрываешь… Я убью его. А потом буду ебать твой рот до тех пор, пока ты не начнёшь захлёбываться моей спермой по-настоящему. Поняла?       Катя только слабо всхлипнула, всё ещё пытаясь отдышаться, полностью сломленная и беспомощная.       Ваня наклонился ближе, его голос стал тихим и ледяным: — Говори. Я слушаю... Внимательно слушаю.       Катя села на колени, дрожа всем телом, и едва могла говорить. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь со слюной и спермой. Голос дрожал, прерывался кашлем. — Я… я просто общалась с ним… — хрипела она, глядя в пол. — Ничего не было. Клянусь… Просто… он был добрым. Смешным, он был...       Она не договорила. Ваня молча слушал, иногда задавая резкие вопросы, заставляя её повторять детали. Каждый раз, когда она запиналась, он хватал её за волосы и снова прижимал лицо к своему паху, напоминая о последствиях. К концу «разговора» Катя была полностью опустошена. Она рассказала всё: каждое слово, каждый взгляд, каждую шутку своего друга. Ничего интимного там действительно не было. Но для Вани это уже не имело значения.

***

      За все то время, что Катерина жила у Вани дома, до ванной комнаты она ни разу не добиралась сама — Ваня просто поднимал её на руки и переносил. Туалет находился сразу за дверью спальни, и из всего пути ей удавалось заметить лишь узкий коридор, который почти сразу резко сворачивал направо. Эта короткая, рваная картинка ничего не давала — только усиливала ощущение, что она заперта в месте, из которого невозможно вырваться взглядом, не то что шагом.       Когда он оставлял её там, это не было настоящим одиночеством. У неё оставалось всего две минуты — не больше, — прежде чем дверь снова распахивалась. Ваня возвращался внезапно, грубо, не удосуживаясь даже понять, закончила ли она. Его не интересовала её неловкость, её стыд, её право на хоть какую-то тишину. Он вторгался в это пространство так, словно оно принадлежало ему целиком.       Мыться самой он ей не позволял. Даже это он забрал себе, не оставив ей ничего личного. Он мыл её сам — сосредоточенно, холодно, с пугающей уверенностью, будто стирал не грязь, а её последнюю самостоятельность.       Прошла неделя.       Катя почти не выходила из маленькой комнаты на первом этаже. Днём Ваня уходил по делам, запирая дверь. Ночью он приходил к ней — грубый, ненасытный, требовательный. Иногда заставлял сосать часами, иногда просто сидел рядом и заставлял рассказывать о своей жизни до него. Расспрашивал чем она занималась. Девушка уже почти перестала сопротивляться. Тело привыкало. Страх оставался, но внутри что-то менялось.       Она часто думала о побеге. По ночам, когда Ваня спал, Катя мысленно проигрывала планы: разбить окно, выломать дверь, дождаться момента, когда он забудет запереть… Но каждый раз, пытаясь встать с кровати, ноги подкашивались. Ребра всё ещё ныли после первого «урока», мышцы были слабыми от долгого лежания, а голова кружилась от недоедания и постоянного напряжения. — «Сейчас не получится. Я просто упаду на улице или он догонит меня за минуту», — думала она.       Поэтому Катя решила не спешить и отложить свои планы на потом. Теперь для неё главное было не убегать, а просто выбраться из этой комнаты. Ей нужно было начать жить в доме, а не в комнате, иметь возможность ходить, свободно дышать. Почувствовать хоть небольшую свободу, даже оставаясь в этих стенах. Только так она могла постепенно восстановить силы и подготовиться к чему-то большему.       На восьмой день, когда Ваня вернулся вечером, Катя уже ждала его, стоя на коленях у двери — она прекрасно знала, что ему это понравится. Его «любимая» становится всё более покорной — разве не об этом он мечтал? Но ещё сильнее его могло удивить другое: вместо привычного молчания, которым она всегда его встречала, Катя тихо произнесла: — Можно… иногда выходить из комнаты? Хотя бы на кухню… Я хочу готовить. Для тебя. Я умею, правда… Ты же знаешь.       Ваня замер на месте. Он долго смотрел на неё сверху вниз, пристально и тяжело, будто пытаясь прочитать каждую её мысль. В его взгляде на мгновение мелькнуло подозрение. Он не был глуп. — С чего это вдруг ты решила готовить для меня? — последнее слово он нарочно подчеркнул, делая на нём акцент. — Хочешь сыграть в хорошую возлюбленную? Или рассчитываешь, что появится шанс выскочить в окно?       Катя едва заметно покачала головой, не поднимая взгляда. Голос её звучал тихо, почти бесцветно, словно она боялась сказать лишнее. Хотя так и было. — Я просто… устала всё время сидеть здесь одна. Хочу хоть чем-то быть полезной. И… ты ведь сам говорил, что я твоя. Значит, я должна заботиться о тебе.       Он молчал долго — тишина растянулась почти на минуту, тяжёлая и давящая. Ваня смотрел на неё так, будто взвешивал каждое её слово, искал подвох, сомневался. Катя в это время не шевелилась, только сильнее сжимала пальцы, боясь даже вдохнуть громче.       Наконец он медленно наклонился и осторожно, почти ласково, приподнял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. В его голосе прозвучала неожиданная мягкость, почти нежность, от которой становилось ещё тревожнее. — Маленькая моя… — тихо произнёс он, разглядывая её глаза. — Ты для меня полезна даже тогда, когда просто спишь. — Он чуть усмехнулся, но в этой улыбке не было настоящего тепла — скорее что-то усталое и собственническое. — Как бы я ни злился на тебя… больше не получается. — Ваня провёл пальцем по её щеке, будто сам себе подтверждая принятое решение, и добавил уже спокойнее: — Честно говоря, я и сам думал начать выводить тебя по дому. А тут ты ещё и сама просишь… так даже проще. — На мгновение повисла пауза — короткая, но напряжённая. Его взгляд снова стал жёстким. — Хорошо. Без проблем.       Он чуть сильнее сжал её подбородок, голос понизился и стал холодным, почти металлическим: — Но запомни: если я увижу, что ты хотя бы на сантиметр приблизилась к входной двери без моего разрешения… — он наклонился ближе, почти шёпотом, — я верну тебя обратно. Отрежу твои сладкие ручки и ножки сделав полностью лежачей, ну или просто посажу на цепь, как собачку. —Он выпрямился, продолжая смотреть на неё сверху вниз, ожидая ответа. — Договорились? — П-поняла… — трусливо прошептала Катерина.       Ваня впервые за долгое время улыбнулся — криво, но почти одобрительно и по-настоящему ласково.       На следующий день он впервые разрешил ей выйти. Сначала он сам водил её по дому, крепко держа за руку. Показал кухню, гостиную, еще одну спальню на втором этаже. Все окна были закрыты на мощные замки, дверь на улицу — железная, с кодовым замком. Бежать было невозможно. Это одновременно пугало и успокаивало Катю: по крайней мере, пока она не окрепнет, можно не думать о побеге.       Через два дня Ваня уже не стоял над ней постоянно. В тот вечер они вместе готовили на кухне. Катя, одетая лишь в его большую футболку, которая едва прикрывала бёдра, стояла у плиты, все так же с наручниками на ногах. Ваня сидел за столом, пил вино и наблюдал. Иногда подходил сзади, прижимался твёрдым членом к ней и обнимал за талию, пока та резала овощи. — Мелче режь, — буркнул он, когда девушка крошила лук. — Я знаю, — тихо ответила Катя, но послушно начала резать мельче.       Ваня усмехнулся, запустил руку ей под футболку и сжал талию. — Смотри-ка, уже огрызаешься. Наглая стала. — Но в голосе не было злости. Скорее — довольное удивление и некая игривость.       Катя дрожащими руками положила лук на сковородку. Запах жареного лука разнёсся по кухне. Ваня вдруг обнял её сзади обеими руками и прикусил шею. — Готовь чаще, — пробормотал он ей в волосы. — Мне нравится, когда ты вот так… по дому ходишь, а не просто в кроватке лежишь. Моя маленькая...       Катя замерла, когда он резко прижался к ней ближе, и его зубы коснулись её шеи, оставляя ощутимый след. Лёгкая боль вспыхнула на коже, смешавшись с горячим дыханием Вани. От неожиданности она невольно прогнулась, сильнее прижимаясь спиной к его груди, будто не до конца контролируя собственную реакцию. Ткань футболки задралась ещё выше, оголяя кожу, и от этого ей стало ещё более неловко и уязвимо. Она на секунду зажмурилась, стараясь собраться с мыслями. — Я… попробую, — тихо сказала она, едва слышно, словно боялась, что даже голос может его спровоцировать. Внутри всё ещё держалось напряжение, но вместе с ним появилось и странное чувство — почти облегчение.       Бондаж наконец сняли. Ваня объяснил это спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном: больше нет необходимости его носить, раны заживают. Для Кати это стало маленьким, но важным сдвигом — почти незаметной, но всё же свободой, за которую она теперь цеплялась изо всех сил.        Но вместе с этим пришло и нечто другое — более тревожное и сложное для неё. Да, между ними всё ещё не было близости в полном смысле: он сам говорил, что пока нельзя, что нужно подождать. Но это вовсе не означало дистанцию.       Наоборот — его руки стали куда свободнее. Теперь он почти не сдерживался: мог касаться её, задерживать ладони дольше, чем раньше, проводить по промежности так, будто имеет на это полное право. В этих прикосновениях было что-то собственническое, уверенное, от чего у Кати внутри всё сжималось. Она терпела, стараясь не показать ни напряжения, ни страха. Снаружи — тишина и покорность, внутри — клубок противоречивых чувств, где смешивались тревога, неловкость и вынужденное принятие.       Ваня довольно хмыкнул и нехотя отпустил её, но руку из-под футболки так и не убрал. Пока Катя жарила лук, он медленно гладил её по животу, поднимался выше, мял грудь, щипал соски, заставляя её вздрагивать. Иногда его пальцы спускались ниже, между ног, и лениво тёрли клитор, проверяя, насколько она уже мокрая.       Они готовили котлеты и картошку. Катя молча лепила фарш, который Ваня заранее вытащил из холодильника, а он стоял рядом, прижимаясь к ней всем телом. Каждый раз, когда она наклонялась за чем-то, он ласково проводил ладонью по её попке или шлёпал, наблюдая, как дрожат цепочки на ножных кандалах. Для него всё это выглядело почти безобидно — словно влюблённая пара просто дурачится на кухне, играет, сближается, пусть и без всяких привычных бытовых мелочей вроде муки на лицах или смеха. Но для Кати всё это ощущалась совсем иначе. Его прикосновения не казались ей ни лёгкими, ни игривыми — в них чувствовалось что-то грубое, почти животное. То, что для него было проявлением близости, для неё превращалось в тяжёлое, липкое чувство, от которого хотелось отстраниться, но она не позволяла себе этого сделать. — Добавь побольше лука в фарш, — сказал он, когда девушка уже почти закончила. — И перца. Люблю, когда остро.       Катя послушно добавила. Пока котлеты шипели на второй сковороде, она начала чистить картошку. Ваня налил себе ещё вина и немного в маленький стакан ей. — Пей.       Девушка взяла дрожащей рукой. Вино было терпким, чуть кислым. После нескольких глотков в голове слегка зашумело. Ваня смотрел, как она пьёт, и в его глазах появилось уже знакомое хищное выражение скрытое за улыбкой.       Когда всё было готово, Катя накрыла на стол. Две тарелки, приборы, нарезанный хлеб, солёные огурцы из банки. Простой, но горячий ужин. Она хотела сесть напротив, но Ваня хлопнул ладонью по стулу рядом с собой. — Сюда.       Катя села. Цепь на ногах тихо звякнула. Ваня сразу закинул её левую ногу себе на колено, так что она сидела полуразвернувшись к нему. Пока они ели, его рука лежала у неё между бёдер — не активно, но постоянно. Пальцы то медленно поглаживали внутреннюю сторону бедра, то просто держали, словно напоминая, кому она теперь принадлежит. — Вкусно, — неожиданно сказал он, прожёвывая котлету. — Давно нормально не ел, если честно. Ты реально умеешь готовить.       Катя слабо улыбнулась — скорее из вежливости и желания понравиться, чем от радости. — Мама научила… ещё в детстве.       Ваня коротко кивнул, будто подтверждая собственные мысли. Не спеша отрезал кусок котлеты, аккуратно подцепил его вилкой и поднёс к её губам, не отрывая взгляда. Катя на мгновение замерла, но затем послушно открыла рот, принимая еду. Она жевала медленно, стараясь не встречаться с ним глазами, чувствуя на себе его пристальный, почти изучающий взгляд. Он наблюдал за этим с явным вниманием, словно для него в этом простом действии было что-то важное. В уголках его губ мелькнула едва заметная тень удовлетворения — тихая, почти незаметная, но от этого не менее ощутимая.       Катя на мгновение замерла, почувствовав это спокойное, тёплое притяжение — уже без прежней суеты, без напряжения, которое иногда проскальзывало между ними. В его движении было что-то уверенное и в то же время мягкое, словно он не требовал, а приглашал. Она послушно приблизилась, позволяя ему обнять себя. Его ладонь легла ей на талию, чуть крепче, чем нужно, но не грубо — скорее так, будто он боялся, что она ускользнёт. Катя тихо выдохнула, ощущая тепло его тела сквозь тонкую ткань одежды, и опустила взгляд, чуть улыбнувшись. Ваня провёл пальцами по её спине, медленно, почти лениво, будто растягивая момент. Его дыхание всё ещё было тёплым от вина, и в нём чувствовалась расслабленная удовлетворённость вечером — едой, разговором, её присутствием рядом. — Хорошо с тобой, — негромко сказал он, больше в пространство между ними, чем прямо ей.       Катя подняла глаза. В его взгляде уже не было той резкости, которая всегда её настораживала — только усталость и какое-то тихое, почти детское удовольствие. — Иди сюда, моя хорошая, — ласково проговорил он, усаживая её себе на колени. Голос был тёплым, нежным. — Дай обниму свою умницу.       Катя напряглась, но сразу заставила себя расслабиться. Она уже знала: когда Ваня говорит таким сладким голосом, сопротивляться особенно бесполезно. Он крепко прижал её к себе, одной рукой обхватил за талию, второй погладил по спине под футболкой. — Хорошенькая моя… — тихо мурлыкал он ей в ухо, целуя в висок. — Так вкусно приготовила. Я прям гордиться тобой начинаю. Маленькая хозяюшка.       Ваня нежно убрал волосы с её шеи и поцеловал туда, но в следующую секунду сильно сжал её ягодицы обеими руками и резко прижал к себе, заставив почувствовать, насколько он уже твёрдый. Катя тихо охнула. — Что, малышка? — мягко спросил он, глядя ей в глаза с ласковой улыбкой. — Уже хочешь меня, да? Не бойся, я буду аккуратненько… Ты же у меня ещё не до конца зажила.       Катя замерла у него на коленях, чувствуя, как его твёрдый член уже упирается ей в бедро через тонкую ткань штанов. От его горячего дыхания по шее побежали мурашки. Она опустила взгляд, пальцы нервно сжали край футболки. — Я… просто хотела сделать приятно, — тихо прошептала она. Голос всё ещё был хрипловатым после всего, что он делал с её горлом в последние дни. — Если ты доволен… это уже вознаграждение.       Ваня тихо рассмеялся, низко и довольно. Одна рука скользнула под футболку и уверенно легла на её голую попку, сжимая мягкую плоть. — Не ври мне, малышка. Я вижу, как ты дрожишь. Тебе страшно… но и любопытно. — Он прикусил мочку её уха, затем провёл языком по шее. — Скажи честно. Хочешь, чтобы я тебя сейчас поощрил? Хочешь подарочек?       Он говорил это так нежно, будто обещал ей конфетку, но при этом уже одной рукой задрал ей футболку до талии, а второй грубо раздвинул её бёдра пошире, усаживая её на себя верхом. Цепочка на ножных кандалах звякнула.       Катя сглотнула. Сердце колотилось. Она знала, что ласковый Ваня всё равно остаётся Ваней — он никогда не спрашивал разрешения по-настоящему. Но отказываться было опасно. — Если… если ты хочешь… — выдохнула она.       Ваня расстегнул штаны, достал толстый, горячий член и, не давая ей времени подготовиться, начал настойчиво продвигаться в неё. Несмотря на недавнее заживление швов и специально сделанный «стяжечек», который сильно сузил вход, он входил жёстко, сантиметр за сантиметром, растягивая её. — Охх… какая же ты узенькая стала, — выдохнул он с явным удовольствием, но голос оставался ласковым. — Моя умная девочка… Терпи, солнышко. Я знаю, тебе сейчас больновато, но это для нас обоих. Чтобы ты всегда меня чувствовала как следует.       Катя тихо заскулила, вцепившись пальцами ему в плечи. Швы ещё давали о себе знать — каждый толчок отзывался острой, тянущей болью внутри. Но Ваня продолжал говорить ей нежные слова, одновременно крепко держа её за бёдра и сильно насаживая на себя. — Вот так, моя хорошая… — шептал он, целуя её в мокрые от слёз глаза. — Молодец. Глубже бери. Ты же моя девочка, правда? Самая лучшая.       Парень полностью вошёл в неё и сразу начал двигаться — глубоко, сильно, почти грубо, не давая ей привыкнуть. Каждый раз, когда он вбивался до самого конца, Катя вздрагивала и тихо всхлипывала. Ваня же гладил её по спине, целовал в шею и продолжал мурлыкать: — Тише, малышка, тише… Я люблю тебя такую — тесную, тёплую. Теперь ты всегда будешь идеально сидеть на мне. Моя личная куколка.       Он ускорился, крепко удерживая её на месте, и трахал уже по-настоящему жёстко, не обращая внимания на её сдавленные стоны и слёзы. При этом его голос оставался обманчиво нежным и заботливым: — Потерпи ещё чуть-чуть, моя сладкая. Сейчас я тебе всё внутрь дам… всю свою любовь. Ты же хочешь быть хорошей для меня?       Ваня держал её крепко за бёдра и мощно вбивался снизу, каждый раз входя до самого конца. Несмотря на все его ласковые слова, движения были жёсткими и требовательными. Катя чувствовала, как тугая, недавно зашитая и стянутая киска отчаянно сопротивляется его толстому члену. Каждый толчок отдавался острой, тянущей болью глубоко внутри — швы хоть и зажили, но ткани были ещё чувствительными, а этот чертов стяжок делал её невероятно узкой. Казалось, он буквально разрывает её изнутри. — «Больно… так больно… — пульсировала мысль в голове. — Он слишком… слишком грубый…»       Слёзы текли по её щекам, но она старалась не всхлипывать слишком громко. Тело предавало её: несмотря на боль, от постоянного трения и давления на переднюю стенку внизу живота начало разливаться предательское, тёплое удовольствие. Это пугало Катю больше всего. Она ненавидела себя за то, что её тело постепенно привыкает к этому грубому обращению. — Моя хорошая девочка… такая нежная, — сладко шептал Ваня, целуя её мокрые от слёз глаза и щёки. — Ты меня так приятно сжимаешь… Я в тебе просто утопаю.       Он резко встал, не выходя из неё, и перенёс Катю на стол. Холодное дерево коснулось её спины. Ваня закинул её ноги себе на плечи, цепь на кандалах громко звякнула, и вошёл ещё глубже, теперь наваливаясь всем весом. Новый угол причинял почти невыносимую боль — казалось, он достаёт до самого живота.       Катя тихо застонала сквозь зубы, вцепившись пальцами в край стола. Внутри всё горело и пульсировало. Боль смешивалась с тяжёлым, глубоким давлением, от которого у неё перехватывало дыхание. Она чувствовала каждую вену на его члене, каждое движение. Её стянутая киска обхватывала его так плотно, что Ваня громко стонал от удовольствия. — Терпи, солнышко моё, — ласково уговаривал Ваня, гладя её по животу и груди, в то время как его бёдра продолжали жёстко шлёпать по её ягодицам. — Я знаю, тебе сейчас нелегко… но ты молодец. Такая послушная. Моя...       Катя закрыла глаза. Внутри неё бушевала буря противоречивых чувств: страх, унижение, физическая боль и противное, стыдное возбуждение, которое нарастало с каждым сильным толчком. Её тело уже начало дрожать. Мышцы внутри непроизвольно сжимались вокруг него, выжимая у Вани низкие рычащие стоны. Катя ненавидела это ощущение — будто тело уже сдалось и начало предавать разум. — Ваня… медленнее… пожалуйста… — едва слышно прошептала Кравц дрожащим голосом. — Шшш, малышка, — нежно прошептал он в ответ, но вместо того чтобы замедлиться, схватил её за бёдра сильнее и начал трахать ещё жёстче, глубоко и быстро. — Потерпи чуть-чуть. Я уже близко… Ты же хочешь почувствовать, как я кончаю глубоко внутри своей девочки?       Катя только всхлипнула и кивнула, понимая, что выбора всё равно нет. Боль стала почти невыносимой, но вместе с ней накатывала и тёмная, вынужденная волна удовольствия. Тело дрожало, ноги в кандалах тряслись на его плечах. Она чувствовала себя полностью заполненной, использованной и в то же время… нужной ему. Когда Ваня наконец напрягся и начал мощно кончать, заливая её горячими, густыми струями, Катя тихо застонала. Она ощущала каждую пульсацию, каждую порцию спермы, которая заполняла её тугую киску. От этого ощущения внутри всё сжималось ещё сильнее.       Ваня долго не выходил, оставаясь в ней и тяжело дыша. Он наклонился, поцеловал её в губы долгим, почти нежным поцелуем и прошептал: — Вот так, моя хорошая… Ты полностью моя. И внутри, и снаружи.       Катя лежала на столе, чувствуя, как из неё медленно вытекает его сперма, смешанная с её собственными соками. Тело ныло, киска пульсировала болью и остаточным возбуждением. В голове моментально начали крутиться мысли о его убийстве.

***

      Он нашёл Васю быстро — слишком быстро, будто заранее знал, где искать. Вася вышел из кафе, не оглядываясь, слегка сутулясь, как человек, привыкший жить в напряжении, что было неестественно для него. Это было то самое место, где когда-то они с Катей сидели у окна, смеялись, пили кофе и разговаривали ни о чем, которое теперь для парня казалось чужим и почти нереальным.       Ваня держался на расстоянии. Он двигался осторожно, почти бесшумно, подстраиваясь под шаг Васи, как будто был его отражением. Его присутствие нельзя было уловить — ни звука шагов, ни тени, выбивающейся из общего ритма улицы. Он знал, когда остановиться, когда ускориться, когда замереть, сливаясь с прохожими или сливаясь с тенью домов. Вася шёл быстро, не замечая слежки. Он свернул в узкий, тёмный переулок между старыми домами — короткий путь к машине, привычный маршрут, который он, вероятно, проходил десятки раз. Здесь становилось тише: шум улицы оставался позади, фонари горели тускло, а стены домов сжимали пространство, словно ловушка. В этот момент Ваня ускорил шаг. Его движения стали решительнее, дыхание — ровнее, взгляд — жёстче. Расстояние между ними сокращалось. Теперь это уже не было наблюдением — это было приближение к неизбежному.       Василий услышал шаги слишком поздно. Только он хотел повернуться, как Ваня ударил парня кулаком в солнечное сплетение, от чего тот согнулся пополам. Следующий удар — коленом в лицо — сломал ему нос. Кровь хлынула мгновенно. — Ты гулял с моей любимой, — тихо, почти ласково сказал Ваня, прижимая Васю к грязной стене переулка. — Думал, что можешь просто так взять то, что тебе не принадлежит?       Вася захрипел, пытаясь вырваться, но Ваня был явно сильнее и быстрее, несмотря на то, что рост и телосложение были у них абсолютно одинаковые. Одной рукой он зажал ему рот, второй достал складной нож с длинным тонким лезвием. — Ш-ш-ш… не кричи. Ты же не хочешь, чтобы кто-то услышал, как ты умираешь за пару улыбок и чашку кофе.       Вася начал отчаянно дёргаться, глаза расширились от ужаса. Ваня приставил нож к его животу и медленно, с наслаждением, вонзил лезвие между рёбер — глубоко, точно в печень. Вася издал приглушённый, булькающий стон. — Это за то, что ты вообще к ней подошёл, — прошептал Ваня, поворачивая нож внутри. Кровь хлынула горячей струёй ему на руку.       Он вытащил нож и ударил ещё раз — чуть выше, под сердце. Потом ещё и ещё. Методично, без спешки, но с холодной яростью.  гло но — Это за прогулку по парку. — Это за кафе. — Это за каждую минуту, которую она провела с тобой вместо того, чтобы быть со мной, у себя дома.       Вася уже не сопротивлялся. Его тело обмякло, глаза стекленели, изо рта текла кровь. Ваня сделал последний, самый глубокий удар — прямо в горло, перерезая сонную артерию. Кровь фонтаном брызнула на стену переулка. Вася сполз по стене на асфальт, оставляя за собой широкую тёмную полосу. Последний хрип — и тишина. Ваня вытер лезвие о его куртку, спокойно сложил нож и убрал обратно в карман. Посмотрел на тело сверху вниз без всяких эмоций. — Никто не трогает то, что принадлежит мне, — тихо сказал он в пустоту переулка.       Он достал телефон Васи, разбил его каблуком и бросил рядом с трупом. Потом развернулся и спокойно пошёл обратно домой, не оглядываясь. Руки были в крови, но он даже не пытался их вытереть — пусть высохнет.       Где-то через два часа в замке входной двери тихо щёлкнуло. Катя, которая всё это время сидела на краю кровати, обхватив себя руками, резко вздрогнула. Она не спала. Она вообще не могла сомкнуть глаз — только дрожала и беззвучно плакала, глядя в одну точку. Дверь в её комнату открылась. Ваня вошёл спокойно, будто вернулся с обычной прогулки. Верхний свет вспыхнул ярко и безжалостно. На его сером лонгсливе и джинсах темнели разводы, а руки… руки были по локоть в засыхающей крови. Кровь уже начала сворачиваться, но всё ещё блестела на пальцах и костяшках.       Катя инстинктивно отползла назад, прижавшись спиной к стене. Ваня закрыл дверь, повернулся к ней и слегка улыбнулся — почти нежно. — Всё, моя маленькая, — сказал он спокойно, подходя ближе. — Больше тот урод тебя никогда не побеспокоит. Ни своими улыбочками, ни «случайными» разговорами, ни прогулками после работы.       Он остановился прямо перед ней. Катя не могла отвести взгляд от его рук. Ваня заметил это и поднял правую ладонь, показывая ей кровь. — Я зарезал его в переулке за торговым центром, — продолжил он ровным, почти будничным тоном. — Как собаку. Медленно. Я объяснил ему, за что он умирает. Красиво получилось.       Катя почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.       Ваня внезапно схватил её за волосы на затылке и резко притянул к себе, заставляя смотреть на окровавленные пальцы почти в упор. — Хочешь, я расскажу подробнее? — ласково спросил он. — Как он хрипел, когда я вспорол ему живот? Как пахла его кровь? Или как он шептал твоё имя в конце, когда понял, что это всё из-за тебя?       Катя начала мелко дрожать. Губы её тряслись, глаза были огромными от ужаса. — Ваня… что ты сделал… — прошептала она едва слышно, срываясь на хрип.       Он наклонился так близко, что его губы почти касались её уха. Голос стал тихим, ледяным и интимным: — Хочешь, я вернусь туда прямо сейчас? Отрежу ему голову и привезу тебе в подарок? Поставим её на тумбочку, чтобы ты каждое утро помнила, что бывает, когда кто-то смотрит на мою девочку не так.       Ваня сел рядом на кровать, не отпуская её волосы. Засохшая кровь осыпалась мелкими чешуйками на простыню и на её голые ноги. Он свободной рукой взял Катю за подбородок и повернул её лицо к себе. — Убил я его, — просто сказал он, глядя прямо в глаза. — Тело оставил там, в переулке. Пусть находят. Пусть все знают, что бывает, когда трогают мою Катю.       Девушка смотрела на него широко раскрытыми, полными животного ужаса глазами. Слёзы покатились по щекам, оставляя светлые дорожки. — Ты… ты убил его… — прошептала она, голос дрожал и ломался. — Ваня… боже мой… ты маньяк… ты настоящий маньяк…       Её начало трясти по-настоящему. Она попыталась отстраниться, но хватка в волосах была железной. Катя чувствовала запах чужой крови — металлический, тяжёлый, тошнотворный. Этот запах теперь был на её лице, потому что Ваня спокойно размазывал кровь по её щеке большим пальцем, словно ласкал. — Не надо так говорить, солнышко, — мягко укорил он, хотя в глазах блестело тёмное удовольствие. — Я просто защищаю то, что моё. Ты же моя? Скажи.       Катя молчала, только всхлипывала. Ваня сильнее сжал её волосы, заставляя голову запрокинуться. — Скажи, Катя. Кому ты принадлежишь? Ты моя? — Я… твоя… — выдавила она сквозь рыдания. — Вот и умница, — удовлетворённо кивнул он и поцеловал её в мокрый от слёз висок, оставив на коже ещё один кровавый след. — Теперь ты будешь вести себя очень-очень хорошо. Потому что если кто-то ещё хоть раз посмотрит на тебя не так… я сделаю то же самое. Только в следующий раз ты будешь смотреть.       Ваня улыбнулся — медленно, холодно, без капли раскаяния. — Солнце, я сделал тебе приятно, теперь твоя очередь делать приятно мне, — тихо сказал Ваня, пристально глядя на свою любимую. Его голос звучал почти нежно. — За то, что избавил тебя от этого ублюдка.       Катя судорожно сглотнула. Слёзы, которые она едва успела остановить, снова покатились по щекам горячими дорожками. — Ваня… пожалуйста… — голос дрожал и срывался. — Я не могу… не сейчас… — Можешь, — спокойно перебил он. В тихом тоне не было ни злости, ни сомнения — только холодная уверенность. — Спустись на колени. Прямо перед кроватью. Сейчас.       Катя несколько секунд сидела неподвижно, потом медленно, будто тело отказывалось ей подчиняться, сползла с кровати и опустилась на колени на холодный пол. Пол был ледяным под голыми коленями. — Вот так, моя хорошая, — ласково проговорил он, глядя сверху вниз с тёплой, почти любящей улыбкой. — Не отворачивайся. Посмотри на меня.       Катя дрожала всем телом. Запах крови был густым, металлическим, тошнотворным. Она пыталась отстраниться, но хватка в волосах была железной. Ваня поднёс правую руку к её губам. Пальцы всё ещё были перепачканы тёмно-красным, уже подсыхающим, с кусочками чего-то тёмного под ногтями. — Открой ротик, заенька, — нежно сказал он, проводя указательным пальцем по её нижней губе. — Ты же не хочешь, чтобы я разозлился после всего, что я сегодня для тебя сделал?       Катя всхлипнула, глаза наполнились новыми слезами. — Ваня… пожалуйста… не надо… — Шшш, — мягко успокоил он, но в следующую секунду сильно дёрнул её за волосы, заставляя голову запрокинуться еще сильнее. — Я сказал — открой.       Когда она неохотно разжала губы, Ваня сразу засунул в её рот два окровавленных пальца — глубоко, до самых фаланг. Вкус был ужасным: солёно-железный, с лёгкой горечью. Катя резко дёрнулась, её желудок судорожно сжался, но Ваня крепко удерживал её голову. — Вылижи, — спокойно приказал он, хотя голос оставался мягким и ласковым. — Дочиста, малышка. Это твоя вина, что мне пришлось испачкаться. Теперь ты и уберёшь.       Катя начала медленно водить языком по его пальцам. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с кровью. Она чувствовала, как густая, липкая жидкость размазывается по языку, попадает в горло. Тошнота подкатывала волнами, но она боялась даже подумать о том, чтобы остановиться. Ваня довольно вздохнул и начал медленно двигать пальцами в её рту, трахая его неглубоко, но настойчиво. — Хорошая девочка… Вот так, вылизывай между пальцами. Язычком, солнышко. Ты же умеешь. Я знаю, какой у тебя послушный и тёплый ротик.       Он вытащил пальцы, чтобы она могла облизать их снаружи, а потом снова засунул, уже три сразу, растягивая ей губы. Кровь стекала по её подбородку. Катя кашляла, давилась, но продолжала вылизывать — тщательно, боязливо, стараясь не пропустить ни одного участка. Каждый раз, когда её язык касался засохших корочек, её тело сотрясалось от отвращения. — Ммм, вот так… — мурлыкал Ваня, гладя её по голове свободной рукой, будто хвалил собачку. — Ты моя чистюля. Смотри, как стараешься. Я так тобой горжусь.       Внутри Кати всё кричало. Она чувствовала себя сломанной, униженной до самого дна. Чужая кровь — кровь человека, которого она знала, — теперь была у неё во рту. Она буквально вкушала последствия своей «вины». Страх смешался с глубочайшим отвращением к самой себе.       Ваня наконец вытащил пальцы, теперь уже почти чистые, блестящие от её слюны. Он внимательно осмотрел их и довольно кивнул. — Молодец, моя маленькая. Почти всё убрала. — Он поднёс большой палец к её губам. — Последний..       Катя покорно обхватила губами его палец и начала сосать, старательно вычищая его языком. Ваня смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде было тёмное, сытое удовольствие. — Теперь ты понимаешь? — тихо спросил он, продолжая держать её за волосы. — Каждый, кто посмеет на тебя посмотреть, закончится вот так. А ты будешь вылизывать мою кровь после этого. Потому что ты моя. От и до.       Он медленно вытащил палец из её рта, провёл им по её мокрой от слёз и крови щеке и мягко поцеловал её в лоб. — А теперь иди умойся. И возвращайся.       Катя сидела между его ног, дрожащая, с привкусом чужой смерти во рту, и понимала, что с каждым днём грань между страхом и полным подчинением становится всё тоньше.       Катя медленно встала, ноги едва держали её. Ваня проводил девушку довольным взглядом и кивнул в сторону двери: — Ну-же, ступай. Только не задерживайся. Я жду.       Она вышла в коридор и зашла в туалет, закрыв за собой дверь. Руки дрожали так сильно, что она дважды не могла попасть пальцем по выключателю. Наконец вспыхнул холодный белый свет.       Катя подошла к раковине и посмотрела в зеркало. То, что она увидела, заставило её сердце сжаться. Из зеркала на неё смотрело чужое, измученное лицо: бледная кожа, опухшие красные глаза, размазанная кровь на щеке и подбородке, растрёпанные волосы. Губы были припухшими, а в уголке рта ещё виднелась тёмно-красная корка. Она выглядела как жертва. Как сломанная кукла.       Катя открыла кран и начала яростно отмывать лицо. Вода была ледяной, но она всё равно тёрла кожу до красноты, пытаясь смыть не только кровь, но и вкус железа, который до сих пор стоял во рту. Она сплюнула в раковину несколько раз, но легче не стало. И вот тогда, глядя на своё отражение, внутри неё что-то окончательно сломалось… и одновременно — родилось. — «Я не выдержу этого больше», — подумала она, глядя себе в глаза.       Убей его.        Воспоминания нахлынули одно за другим: как он душил её, как насиловал, как заставлял сосать после того, как кончал в горло, как сделал ей стяжок на вагине, как сегодня пришёл с кровью на руках и заставил вылизывать пальцы мёртвого человека. Человека, которого убил из-за неё.       Убей его.       Он убил ее подругу. Он убил самое теплое, пропитанное воспоминаниями место.        Убей его.       Слёзы снова потекли, но теперь в них была не только боль и страх. В них появилась ненависть. Чистая, холодная, кристальная ненависть. Катя крепко вцепилась пальцами в край раковины, так что костяшки побелели. — «Я убью его», — ясно и отчётливо прозвучало у неё в голове. Но на этот раз голос был её, а не сладкий шепот очнувшегося внутреннего я.       Она начала быстро перебирать варианты в голове. Нож на кухне. Возможно, таблетки, если удастся что-то найти в доме. Ударить чем-то тяжёлым по голове, пока он спит. Перерезать горло. Что угодно. Главное — чтобы он не успел отреагировать.        Катя посмотрела на своё отражение и впервые за долгое время увидела в нём не жертву, а человека, который больше не хочет жить так. — Я убью тебя, сука… — едва слышно прошептала она своему отражению. Голос дрожал, но в нём уже звучала решимость. — Я вырежу тебе сердце. Я заставлю тебя почувствовать хотя бы часть того, что ты сделал со мной.       Она быстро умылась ещё раз, вытерла лицо полотенцем и постаралась привести себя в относительно нормальный вид. Нужно было вернуться к нему спокойной. Нельзя, чтобы он что-то заподозрил.       Перед тем как выйти из туалета, Катя ещё раз посмотрела в зеркало. Глаза уже были другими. В них поселилось что-то новое — тёмное, острое и очень опасное.       Катя глубоко вздохнула, заставила лицо принять покорное, испуганное выражение и вышла из туалета.       Ваня ждал её в комнате, лёжа на кровати и лениво листая телефон. Увидев её, он улыбнулся и похлопал ладонью по месту рядом с собой. — Иди сюда, моя хорошая. Ложись ко мне.       Катя послушно подошла, легла рядом и позволила ему прижать себя к груди. Пока Ваня гладил её по волосам и шептал ласковые слова, она лежала с закрытыми глазами и думала только об одном: — «Совсем скоро ты умрёшь. Я обещаю».       И впервые за всё время плена эта мысль принесла ей не страх, а слабое, но настоящее облегчение.