Одуванчик: твоя последняя песнь

Пройтись по небольшому парку, как и планировалось, оказалось отличным началом, сменившим конец утомительного пути. После душного транспорта холод, скачущий по маленьким, еще не прикрытым декорированным прудикам освежал и придавал сил. Сяо на свежем воздухе как очнулся и смотрел вокруг ясным взглядом, подмечая, что всего лишь пять лет назад это место казалось лесистым и неухоженным. Теперь же оно сияет плавающими фонариками ручной окантовки и круглой шелковицей с листьями амарантного цвета. То ли это ошибка памяти, путаница и без того больного сознания, то ли власть округа достаточно постаралась над связующим их рабочие здания местом. Однако раньше природы кусочек казался шире и больше, а вода, колеблемая только от чересчур громких сапог прохожих или того же ветерка, не заполняла почти все место под мостом, сконструированным, однако, так низко. Ощущения от давнего посещения и нынешнего значительно отличаются, но от этого парк, больше напоминающий скверик, не перестает быть… — Очаровательным, — вырвалось у Венти, — очаровательным это место вышло. Сяо дернул головой, повернулся к другу и приподнял бровь. Парень перед ним сохранял молчание всю дорогу, предавшись каким-то мечтам, и от него не ожидалось какое-либо слово так скоро. — Да, стоит последовать твоему примеру и объездить весь город, — улыбается не менее чарующе друг, сверкая новым цветом прически у порозовевших щек. Слушающему юноше становится неловко. С чего вдруг он выглядит городским знатоком, если еще меньше Венти выдвигался за пределы чего-то родного или близлежайшего. В действительности он никогда не перебирался за пределы намеченной дороги: дом, школа, университет, родной район — с завидной регулярностью. Может, помимо дел, заступался чуть дальше границ знакомых улочек с пробудившимися интересом и смелостью, но такие вылазки часто заканчивались тем, что свело две замкнутые души и большой цепочкой событий привело на прогулку сюда. А сейчас, получается, каждый путь преодолевается только благодаря Венти. Сяо убежден, что точно не пример в прогулочных активностях, — скорее, кто для кого, — но вслух возражать не стал, не захотел начинать волновать гладь попусту. Он внимательно проследил, как Венти наклонился, перегнулся через перила мостика и окунул в воду руку, пальчиком всколыхнув один из болтавшихся желтых листочков, перелетевшего с засыпающего дерева. Почти сразу же послышался звонкий ах, и любопытный, точно зверек, выпрямился, продрожав. — Ух, нет, холодная! Жуть! — выругался он и вернулся, вытирая рукавом куртки заледеневшую вмиг ладонь. — Обидный минус осени в том, что она сковывает возможности лета, но не дает раскрыться веселью зимы. Мы могли бы забраться в это озеро, наверное, по колени, а может, по бедра во время зноя и оплескать друг друга. В тот же мороз переброситься снежками, собранными с корочки льда. — Не уверен, что здесь это дозволено, — засомневался Сяо, лишь слегка поморщив нос от всплывшего образа электронного термометра с картинкой переваливших за двадцать градусов или выше, или ниже нуля. — Видел ведь, не менее один охранник на вход. Обратив внимание на блестящую руку приятеля, покрывающуюся красными пятнами на костяшках, парень немного запереживал. Он вздрогнул и, поспешив, резко зажал между локтем и боком ладонь, отчего Венти недоумевающе оглядел его. А затем подарил благодарную улыбку и самостоятельно приобнял протянутый локоть, невольно заставляя краснеть чужой нос. — О, вместо побега предпочтительно махать кулаками, я понимаю, — ехидно улыбается Венти и греет руку, водит взглядом по полупрофилю и приближается для лучшего осмотра. — Тебе повезло не ломать нос в тех драках. Ровный. А глаза под таким ракурсом еще острее выходят вместе с твоей красной подводкой. — Хах… — прихмуривается в привычной манере слушающий, не понимая оказываемого внимания. — Мы идем дальше? — Думаю, да. Здесь осенью делать нечего, кроме молчаливого созерцания природы. Сяо расслабился, поняв, что можно сменить тему с крови и зла на что-то про прогулку, чтобы запомнить и эту встречу. Как птицы сидят в ужасной близи к людям на перилах деревянных площадок, как колокольчики слышатся где-то далеко, по крутой дороге к площади у одной из властных единиц, — лучше не возвращаться к прошлому и созерцать или ощущать чужое запястье локтем сквозь слои одежды, слыша заглушенный стук пульса. Парень немного краснеет. Никто из гуляющих не стоит рядом и столь долго, как они. Дети здесь не бегают, но шалят по-другому: разгоняют палками листочки-кораблики, невольно копируя возможности ветерка. Разного вида взрослые или прогуливаются, или щебечут на прудных террасах, или сидят. Даже парочки смелых старшеклассников или стеснительных студентов держат хоть малейший прорез между силуэтами друг друга. Сяо, пусть и замечал тайком людей, следовать их примеру малейшей отчужденности не желал и отпускать Венти вовсе не думал. Расслабив лохматенькие бровки, парень спрашивает: — Не хочешь остановиться для вдохновения еще ненадолго? — Неа, — мотает головой поэт и выпрямляется. — Мы просто гуляем сегодня, и я не хочу засорять голову двумя волнениями. — Что волнует? — но лоб совсем ненадолго разглаживается и вновь покрывается складкой ближе к переносице. — Да так… — от пристального взгляда Венти сдавливает щеки поджатием губ и хмыкает. — Значит, не волнует. — Что же? — Ты ни разу слышал, как мой живот выл, урчал, рявкал, хлюпал, ревел и даже рыгал за последние десять минут? — «смущается» непоседа, раскрывая широкую и бессовестную улыбку. — Нет… — недоумевает Сяо и не знает, приулыбнуться или опешить после смелого ответа. А Венти хохочет без задних мыслей и трогается с места, увлекая за собой. Театрально ухватившись за область живота, он ухает при каждом «тяжком» шаге, словно внутри поселился большой-большой камень, и мостик под ним глухо дрожит. Поддерживающий его друг поспевал не такими широкими размахами и наблюдал с непринужденным видом, как второй выход расширяется на глазах. Его голову волновала прижимающаяся рука, а не комичная сценка, скрывающая маленькое смущение проголодавшегося. Непоседа быстро успокаивается и идет как прохожий-обыватель уже спустя пару секунд, не видя хоть какое-то внимание к его «страданию». — Куда ведет этот выход? — спрашивает он и тут же, занимая время разговором, пытается ответить: — Наверное, сейчас мы как раз выйдем к Департаменту и площади подле него, а потом завернем на улочки с лавками. Надеюсь, там будут булочные и пекарни, а не дорогие кафе и рестораны! Я так давно не ел на прогулках. Последний раз это было мороженое с тобой, помнишь? И сейчас я готов прервать столь ужасный подход к времяпрепровождению за кусочек яблочного штруделя. Или закрытые пончики, знаешь? Тоже мое любимое: тесто, обжаренное в масле с двух сторон, и внутреннюю начинку не увидишь, пока не откусишь. Хоть на прилавках сразу отмечают, с чем какой пончик, я специально не смотрю… А надо бы: один раз мне попался сырный. Тягучая, солоноватая и вонючая начинка. У меня аж слезы прыснули из глаз, когда этот ужас попал на язык! Бе-е, какой глупец придумывает пончики, сладкое блюдо, с этим ужасом?! — Ты не любишь сыр? — атакованный приливом словесной бодрости, Сяо забывает о вопросе-начале и останавливается с полным вниманием только на бурной реакции собеседника. — Терпеть не могу эту склизкую вещь, когда она разгоряченная или плавленая. И в обычном твердом или сыпучем виде тоже так себе. После сыра всегда язык начинает чесаться и верхнее нёбо, — Венти открывает рот, желая продемонстрировать место, но пушинка шелковицы, трепетаемая сильным порывом, залетает прямо в глотку и раздражает на смех и кашель: — А-кхм! Кхе-кх-ахахах! Не сдержав улыбку, Алатус хмыкает и покачивает головой. В легкомыслии есть прелесть и все-таки сила, побудившая убрать локоть и переместить, похлопывая, ладонь на спину. Надо же умудриться поймать малюсенькую, как вата, пушинку всего за секунду. В этом весь Венти — в нем даже в моменты курьеза сложно, а может и невозможно, найти минусы, огорчение или отвращение. — Так куда мы выйдем прямо отсюда? — парень успокаивается, сглатывает и не опускает широкой улыбки. — Если память не изменяет, к Департаменту… — Ха, я прав! Сяо даже не сомневается и молча кивает. На лице — застывшая мягкая улыбка, о чем совсем забыл. Лишь когда Венти вновь упирается в него ясным взглядом, парень чувствует натянутость уголков. «Наверное, я сейчас выгляжу пугающе», — всплыли старые сомнения о том, подвластно ли умение улыбаться и выглядеть хоть на толику так же приятно, как улыбка друга. Редкая картина на лице быстро сошла на «нет» под пристальным взором, и реакция не заставила долго ждать. — Оставь, — как бы подбадривая, Венти до упора тянет рот в полный полумесяц, щеки даже заплыли на глаза. — У тебя улыбка реального кота: они по-настоящему никогда не улыбаются так, как принято рисовать — волнами. У них всегда это едва заметно… Лучше всего видно по глазам! — Откуда знаешь, если у тебя аллергия? — Пф-ф… Запретный плод горький, но того стоит. Уличные коты ведь не раз приставали, когда играл на улице. Видимо, усатым демонятам я нравлюсь больше, чем Двалину! Однако на реплики Венти, сиявшего как никогда, юноше невозможно найти ответ, возможно только с трудом отвести и потупить взгляд. Смущение с очередными мыслями «неправильного» характера начались в шаг с преодолением арки и выходом сразу на площадь. Справа от них — статуя величественных львов и Департамент, слева — спуск к набережной, а прямо — заветные «коридоры», ведущие к разным родам развлечениям: от гастрономических до душевных. Они останавливаются, и Сяо даже не замечает причины, поглощенный собой. «Скорее всего, мы как Ху Тао и Янь Фэй. Зачем я продолжаю слушать одну и ту же пластинку весь октябрь? — нависшая тяжелая туча давила и макушку, и плечи. — У нас все то, что у обычных друзей. Нет, скорее, у особенных друзей. Мы гуляем, переписываемся, обмениваемся идеями. Наше главные отличия — это работа над одним проектом и, пожалуй, уже неоспоримая неотъемлемость. Пусть у меня есть другие люди, с которыми я общаюсь, ближе всего Венти. А я — для него. В этом невозможно сомневаться. Это просто дружба, крепкая и настоящая. Отчего же ощущение нечто большего не перестает покидать, когда он смотрит или так широко улыбается? Восхищение им настолько сильное? Всего лишь голос и музыка… Разве можно?» Перед глазами всплывает письмо Тартальи, и Сяо резко вскидывает головой. Он бодрится и, пытаясь убежать из оков мыслей, ищет объект отвлечения. Как раз вспыхивает осознание, что занимавший все мысли юноша куда-то исчез. Острый взгляд, не успев душа екнуть в пятки, быстро нашел того у одного изо львов в, пожалуй, самой неожиданной позе. Несмотря на поставленных недалеко охранников, Венти смело тянется, подняв ногу, к царю зверей. Его не заботит низкий заборчик, ограждающий старинную статую. Он специально опирается на него, как будто не для препятствия, а для помощи было возведено это тонкое, но крепкое сооружение. Спина вытягивается в струну, и пальцы все-таки касаются немного потертого носа скульптуры. Завороженно наблюдают не только напрягшаяся охрана, но и прохожие, поворачивая мельком головы или бросая на ходу ошарашенные взгляды. А зачинщику сценки все равно. Его губы что-то лепечут, приоткрывшись в усмешке, а глаза смотрят с нежностью и лаской. Видимо, это единственный, не считая брата напротив, представитель из рода кошачьих, перед которым гадкая аллергия бессильна, и пока есть возможность, юноша пользуется ею сполна, выжимая до конца. И Сяо также все равно. Вокруг лишь они двое. Чтобы запечатлеть момент, он быстрым движением достает телефон. Пусть сегодня их творческая пара не ищет вдохновения, никто из них не уточнял, что столь беспечная муза может посетить только одного поэта. Бледные пальцы подняли камеру, навели и, подправив обзор, нажали «щелк». Парень оторвал взгляд от получившейся фотографии в ту же секунду и увидел: Венти смотрел с тем же нежным взглядом не на льва, а уже в объектив. Поджав губы, Сяо тут же собирает попытки оправдаться, но гложет одно молчание. Сразившие его глаза отворачиваются и отвлекаются на соседнюю скульптуру-собрата. Слышится, как один из охранников все-таки вмешивается в игру, отгоняет озорника и неодобрительно качает головой на пару просьб. — Ха-а, я передал привет только одному… — произносит слегка разочарованный юноша, возвращаясь к другу-фотографу. — Я и не спросил их имена, и не представился, но, уверен, такие статные львы, дружно стоящие не одно десятилетие напротив друг друга, вспомнят и обо мне, и о Ху Тао. Венти должен был перестать смотреть так, когда его отогнали. Однако все такой же мягкий взгляд был неуклончиво направлен прямо на персиковое лицо Сяо. Мягкая рука перекрывает чуть дрожащие пальцы и забирает смартфон, просматривая горящую на экране картинку. — Тебе стоит показать ей фото! Ну, чтобы она точно была уверена, что мы выполнили обещание и не обидели львов в долгом одиночестве, — радостно бормочет он и плавно укладывает гаджет обратно на ладонь хозяину. — Хотя не то, чтобы большие коты прямо-таки в одиночестве. Их же окружают люди, каждый день мимо проходят и болтают. Охранники греют присутствием. И, в конечном счете, они есть друг у друга. Человечество вымрет, а они продолжат стоять, так что им никогда не будет полностью одиноко. Странный монолог кончается легким и коротким смехом. Венти бросает: «Пошли искать булочную!» и идет вперед. А Сяо, испустив вздох, медленно начинает плестись следом. Мысли взлетели вверх вместе с забурлившей кровью. «Этот взгляд… Что за тяга во мне?» — уже месяц Сяо пытается понять, почему чужие слова с письма, выглядевшие для него безумием, становятся его личным.

***

Узкие переполненные улочки, как все равно на базаре, запутывали, и парни долго плутали. Уверенность в какой-нибудь булочной рядом не иссякала, но тесно стоявшие дома, а еще переходы-мостики на вторых и третьих этажах — архитекторское чудо или темное колдовство — пару раз обманывали и лишний раз напрягали ноги, раздражая. Нос Венти никогда не подводил: проголодавшийся чуял тесто и сахар и упорно шел к цели в незнакомом квартале, пока наконец не достиг простой вывески о пекарне. Юноша был несказанно рад и демонстративно погладил себя по урчавшему животу, которого с курткой абсолютно не виднелось, но уже отчетливо слышалось, а Сяо мягко предупредил, что желаемых блюд может попросту не существовать в меню. Как никак, здесь давным-давно когда-то пустила корни азиатская община и именно ее традиционной кухней славится эта обширная часть такого же огромного города. Штрудели с яблоком, маффины — это больше об «обычных» улицах. На все волнения друга Венти же уверенно ответил: «Главное — еда!» и первым толкнул дверь. — Я ведь мог бы пожаловаться: «Почему это мы пошли за всяким мучным и при этом не взяли пикниковую корзину и побольше вина?» Ведь не менее страстно отличной еды люблю и вино. Хорошее, терпкое. Однако чтобы что-то любить, надо с этим не переборщить, потому такую роскошь… — парень неожиданно замолкает и прихмуривается. Кажется, он осознал, как его несет, но остановка в очереди из четырех людей вовремя спасла от неприятного и личного продолжения. Об этом Сяо и задумался. «Ему нравится вино. Дорого для него, учитывая отсутствие постоянной работы, небольшие деньги от матери и уровень тогда долга из бара. Он живет музыкой и то на публику играет редко: уличные музыканты ежедневно стоят на бульварах и поют, а он едва ли… — думающий не злится, лишь негодует, и в груди как-то неприятно щемит. — Он учится, но, как говорит, на стипендию не вылезает. Да и учится ли? Посещает время от времени, просиживает задние карманы. Хотя не сказать, что глупый. Ему факультет-то идеально подходит… Постоянную работу все-таки не хочет до конца учебы, хотя время есть. Маму просить помогать больше — сам знаю, мальчишеская гордость не даст. Сам себя ограничивает и лишает радостей. Он либо из разряда романтиков-музыкантов, либо что-то мешает ему двигаться дальше. Может, и то, и то… Видеть клетку вокруг него мне претит». Парень стоит рядом как стена, которая и отдает теплом, и поддерживает. Его молчание скорее вынужденное: в голове копошится такой ворох нужного и бесполезного, что попросту невозможно связать хотя бы в одно предложение короткое, будничное. Но только Сяо сосредоточился на том, что от него ждут, как от эмоционально слушающего собеседника, как нечто словесное само по себе вытянулось от головы на протяжение к губам. Он смело произносит, наблюдая, как следующий перед ними человек делает заказ: — Не вижу препятствий устроить небольшой пикник у тебя. Не замерзнет ничего, не нужно что-то докупать, не намочит неожиданный дождь. Привычная обстановка будет получше при такой непостоянной погоде. — Ха, еще один пикник… Ну, ничего не докупать можно было бы, будь бы холодильник полон и уж действительно чем-то интересным, — слышатся задумчивость и сомнение. — Сейчас купим заранее побольше, — Сяо скользнул взглядом на входную дверь, когда мягко вздрогнул колокольчик, и повернулся обратно, — и зайдем куда-нибудь, ближе к дому, за вином. Если только захочешь. — Сяо, иногда ты предлагаешь совершенно неожиданное! — Венти полностью разворачивается к другу; лицо сияет ярче почищенного бриллианта. — Нет уж, лучше на обратном пути зайдем и за вином, и за одним хорошим пирогом, местечко одно хорошее по дороге будет. Сам, увы, я не умею готовить так вкусно, как умеют пекари. Честно, пробовал разок и почти спалил кухню. Перед внимательными янтарными глазами продолжает плясать улыбка, и парень вновь не сдерживается, отвечая приподнятыми уголками. Кажется, будь бы рядом отец, на него смотрели бы как на больного и не понимали, что за судороги свели скулы. В то же время Чжун Ли видел столько разных градусов улыбки, что в мыслях невольно всплывает спокойный кивок. От неожиданного появления отца в голове парень вздрогнул и прихмурился, оглядывая головы двух людей впереди. «Я собирался не возвращаться к этому. Нужно оставить отца в покое даже в собственных мыслях. Пожить своими проблемами и не делать из него немощного старика лишними беспокойствами». Он приоткрыл рот, хотел спросить, выбрал ли что-нибудь друг и нужно ли подсказать, но периферийное зрение испугало шлейфом знакомого зеленого платка. Юноша сразу обернулся, глаза вмиг уподобились кошачьим, а перед ним действительно вырос знакомый. — Это действительно ты, Сяо? — улыбнулся мужчина, убирая выпавший конец шали обратно за спину. — Не узнал — счастливым будешь. — Добрый день, Бай Чжу, — не стоило так ярко удивляться: мужчина работает и живет совсем рядом; вина Сяо, что он позабыл об этом. — Давно с тобой не виделись. Как господин Чжун Ли? Пребывает в здоровом духе? Начало светского разговора предвещал не шибко быстрый конец, одна надежда на то, что Венти быстро проскочит очередь. Оборачиваться и уточнять, обращает ли на них внимание друг, побледневший хуже обычно парень не счел нужным. Он сторонился Бай Чжу и его места работы, как кошка — ворот, за которым несет собакой и ее костными объедками. Мужчина всего лишь помог справиться с мучившими «странностями», назначил лекарства, но воображение ставил его наравне с кровным врагом. Достаточно, что он знает все слабости и внушительную часть прошлого. «А если сейчас что-то сболтнется Венти?» — не был готов Сяо, и все телесные волосы, не исключая на голове, встали иглами. — Да, — парень действительно придерживался полному невмешательству в жизнь отца с того дня, потому для вежливости приврал: он не уверен, но иногда попадающийся Чжун ли был все такой же ровный по осанке и каменный взглядом, так что и утверждать обратное сложно. — Как Вы? Как Цици? Из-за спины врача вышла девочка, как только ее имя вылетело между разговором. Сяо действительно не заметил худое и почти прозрачное тело за высоким отцовским. Давно пошла в начальную школу, но такая же нелюдимая и молчаливая. В Цици будто ничего не меняется. Видимо, сиротский опечаток один на всех. К ней тут же склонился Бай Чжу. Локоны красивого, но тусклого цвета выпали из-под уголка шарфика и прикрыли стекло на очках, мешая обзору вперед, на юношу. Пока мужская подрагивающая рука гладила макушку что-то шептавшей девочки, Сяо молча вопрошал: будь бы ее опекун здоровым, выглядела бы она все-таки иначе, воспитывалась энергичнее и бодрее? Однако кто, кроме Бай Чжу, смог бы взять ответственность за неродного и все-таки с рождения мучившегося ребенка? Больной лучше понимает боль другого, особенно если еще имеет какие-никакие профессиональные знания. Не исключено, что текущее состояние девочки намного лучше, чем мог предложить другой родитель. Парню захотелось фыркнуть, посчитав мысли бессовестными и темными. Тогда что в нем понял Чжун Ли, исходя из логики? — Цици ответила, что сегодня был хороший день, — отвечает после короткой заминки знакомый. — Это значит, что в целом все хорошо, и у меня также. Что насчет тебя? Как сны, в целом здоровье? Я передавал почти месяц назад лекарства — Чжун Ли напомнил, что кончились. Нужно ли еще? «Вот, чего я боялся», — напряженный, он вынуждает себя держать взгляд прямо и не коситься на Венти, который встает за заказом в мгновение вопроса. — Таблетки есть, и все такое же, — И Сяо вновь не говорит правду, но и не лжет. Его сны продолжают быть белыми, но иногда вспыхивают образы или какой-то бирюзовый дух дружеского тепла. Что до лекарств… Впрочем, они есть, но просить о новом рецепте юноша не решается. Отец просто сам заменит, если снова, как тогда, посетит комнату. — И не меняется… — бормочет мужчина и прибирает выпавшие волосы под теплую головную накидку. — Ты отказался от сеансов, однако, может, стоило бы их возобновить? — Несколько лет ничего не менялось, — юноша сглатывает комок и давится им в груди; он отвечает все резче и строже, медленно теряя воспитанность, взрощенную отцом. — Нет, не стоит. — Как скажешь, — Бай Чжу мягко улыбается. — Если станет хуже, обращайся. Я буду рад помочь. Юноша просто кивает, но размышляет: «Ведь помогаешь ты, потому что это просьба господина Чжун Ли, а не истинный трепет беспокойства. А может, тебе и на него все равно, какая бы хорошая дружба ни была. При любых обстоятельствах будут деньги». Но все мысли были нейтральные, рассуждения как о явлении само собой разумеющимся. Пусть голова вырисовала образ доктора мрачным, алчным и жестоким к чему бы тот ни прикасался, связь с реальностью едва могла стереться, когда Бай Чжу стоял прямо, и упорно демонстрировала настоящего врача. Спокойный, мудрый и, пусть не упускающий последнюю монетку по логичным и человеческим причинам, остающийся верным сердцем делу. Не монстр и не псих. И все же не хотелось бы больше видеть его после всех проведенных сеансов. Живот в который раз заполнила тяжелая вина, потому что все старания оказались напрасными и ничего не получилось итогом. Каждый раз, как намекали попытать удачу, сделать еще одну попытку, это тянущееся чувство спирало внутри все сильнее. Каков был смысл продолжать, когда все равно остается пустота и «все по-старому» уже аксиома. Невыносимо видеть надежду в глазах врача, коли наоборот сам пациент должен ею обладать. Сяо вздрагивает. Или показалось, или его руку действительно мягко и слабо толкнули пальцами, привлекая внимание к позиции в очереди. Не теряя минуты, парень тут же разворачивается к кассиру и глазами сначала находит Венти, отошедшего к выходу, а затем — миндальное печенье, пришедшее первое в экстренной ситуации в голову. Удача после встречи с врачом, видимо, на мгновение вернулась — выпечка была на месте, упакованная в полупрозрачный мешочек с прикрепленным, словно бельмо, листиком. Указав на желаемое, юноша оплачивает и кивком, весьма сдержанно и не менее холодно прощается с Бай Чжу, избегая его улыбку. Леденящий уши ветер показался спасением, пусть и отдался неприятным привкусом на обветренных губах. Кулак невольно раскрошил несколько печенек, самых близких к стенкам, но с новыми выдохами тело возвращалось в строй расслабленности. Парень повелся за зашагавшим вперед другом, зашуршавшим крохотным пакетиком. В молчании друзья прошли несколько метров, завернули за дом, и только после того, как бетонная раскрашенная стена накрыла тенью, Венти притронулся к плечу парня. Встретившись глазами, Сяо чуть приоткрыл рот, но ничего не спросил, пока собеседник медленно дожевывал взятую паровую булочку, не убирая ладонь. «Он слышал. Что об этом думает? — хотелось и ответить на все вопросы, и при этом делать вид, будто странной случайной встречи не было. — Я мог бы сам все рассказать. Только каким в его глазах буду?.. Не воспользовался возможностью заплатить за него. Сделаю это тогда во время покупки пирога». Жующий парень опускает проницательный взгляд, проходится им по подбородку прямо до руки, хранящей мешочек. Легким жестом он просит разрешение взять и, когда ему кладут прямо в центр ладони, несмотря на мешающийся пакет со съестным, отрывает белый листик. — Записка-пожелание, — задумчиво тянет Венти, наконец проглатывая ворочащийся на языке не менее минуты кусочек. — Написано: «Ничего не бойся, я с тобой», — и на лице расплывается небольшая озорная улыбка. Сяо, прихмурившись, заглядывает в бумажку. Ему сразу подумалось, что это какой-то прямой намек от непоседливого юноши, переделанный в шутеечку. Однако строчки действительно написаны именно так, как было сказано секундой ранее. Тогда это уже знак свыше… Парень обещал не стремиться уверовать в потусторонние силы. Он снова приоткрывает рот, но на этот раз его опережает Венти: — Тебе действительно не становится лучше? Получается, тот кошмар был далеко не впервые как явление? Вспомнив о первой ночевке друга у него, напряжение в ногах почти что направило небольшой запинкой на брусчатку. — Кошмары сдерживают лекарства, — Сяо старался держаться хладнокровного вида, но язык то и дело норовил запутаться: приходилось делать тягучие паузы между предложениями. — Редко что-то воображаемое, или сны такие, как у тебя. Просто одно и то же ни о чем, если не пропускаю. Уже как несколько лет. — А если без лекарства? — Кошмары. Некие параличи. Начинаю, в крайнем случае, ходить во сне. Мне выписали таблетки, чтобы не дошло до «последней стадии» и я не выпал из окна, как было однажды, — секунда откровений, — или же не начал душить кого-то, то есть Чжун Ли или любого другого рядом. Он опять вздрагивает, завершив пояснения. Его ледяную ладонь обхватили теплой, словно укрыли перчаткой, а глаза вновь встретились с чужими. Сяо сначала боялся смотреть: ему не хотелось видеть страх или жалость, что-то, что могло бы выставить между ними ограду с запретом стать ближе. Потерять по ощущениям близкого человека все равно, что встать в петлю, ему ли не знать из-за отца. Однако вместо пугающего парень ловил взгляд понимания и поддержки. Это самые окрыляющие и обнадеживающие чувства. Выше — только любовь или, как говорил Чжун Ли, любовь и еще одно чувство. Только Сяо не может и помыслить об этом, сразу отдергиваясь, как от огня. Кто его полюбит чем-то столь серьезным, особенным, не похожим на отцовское? Где место этой любви и уж тем более «чему-то еще»? Неловко ловить мгновения, когда Венти, точно у тех львов, представляется нечто большим. Он же не примет этого, и тогда действительно повторится глупость Тартальи. Может, это вовсе мираж, надумывание, пустомыслие? А может, это ничего более, чем особенная дружба, которую объясняла Ху Тао? Если даже представить момент признания, где же эта самая любовь, когда нет ни единого слова или объяснения в воображении. В понимании Сяо мало хотеть быть рядом, защищать, думать о возможной жизни вдвоем — это может быть чем угодно, особенно одностороннее. Все-таки мысли, посещающие вспышкой, — это ничего, самообман? Или слово «нравится», не являющееся здесь синонимом для крепкого «любовь»? С чего вообще он с месяц о подобном размышляет?! Лишь больше запутывается и в чужом, и в своем. Он же абсолютно ничего не понимает в этом — это одна из высших, но самых запутанных внутри человека вещей, которую ему вряд ли вовсе суждено и испытать с ворохом прошлого и действительности, и осознать. Никаких сомнений не осталось после воодушевляющей реакции: друг не сбежит и не исчезнет, увидев в глубине другого человеека что-то трудное или вправду страшное. Возможно, светлому юноше только кажется, что таблетками все решается. На самом деле нет гарантии, что «последняя стадия» никогда не настанет при выделенной дозе или что Сяо снова не решится попробовать засыпать без них, как месяц назад. Но сине-зеленый блеск подчеркивает решимость, возникшую еще в чертах лица, оттого дерзкая надежда просыпается далеко-далеко внутри. Это лучше любого одиночества, даже если кажется не таким достаточным… Нет, все же он не может и помыслить об этом; нужно быть действительно глупцом, чтобы потерять такое. — Один и тот же сон… — голос искрится интересом и хочет продолжения. — Белая комната. Какие-то серые, черные тени… — и Сяо все равно умалчивает об иногда посещающем бирюзово-туманном образе. — Никак нельзя украсить это место? Хотя бы одним плакатом из твоей домашней комнаты, — задорно предлагает Венти и крепче сжимает руку. Сяо знает, что это невозможно, но уголки губ предательски поднимаются. Искренность заряжает и одновременно успокаивает. — Попробую. «Даже если может повториться похожее… Верю, что ни мое «alter ego» из прошлого, ни голос того самого человека, ни это состояние, ни что бы то ни было еще не разбудят во мне хоть намек причинить ему зло или боль. Венти со мной должен быть спокоен. И я должен драться с демонами, а не с ангелами».