А что кровь? Соленая...

Она открыла глаза ровно в тот момент, когда ночная темнота начала светлеть. Неуловимо для человека, но достаточно для преобразовательницы. Сегодня ей опять приснилась Мараева, но в этот раз сон отличался: они наконец-то смогли поговорить. В первый момент Альхэ показалось, что она даже проснулась, настолько точно мозг воспроизвел спальню, но появление Виттор убедило в обратном. Женщина с любопытством оглядывалась в небольшой комнате, когда ее внучка все-таки привлекла к себе внимание деликатным покашливанием. — Рада тебя видеть. — Да ладно? — она перевела взгляд на пустую половину кровати, на которой в реальном мире спал Руневский. — А мне казалось, что тебе и в этом мире неплохо. — Может и неплохо, но, — Аль задумчиво провела ладонью по простыне. — Но? — Я для него чужая. Он пытается перекроить меня под себя, лишить сил, превратить во что-то более привычное. Я за последние десять лет столько крови не пила, сколько здесь за эти месяцы. — Хочешь вернуться? — Очень. — Знаешь, я думала, что ты чувствам поддашься… Но ты меня поражаешь. Что-то случилось? — Мараева пересела на край кровати, осторожно касаясь плеча Альхэ. Та потянулась к единственной — почти единственной, ладно — родственнице, осторожно обнимая. Даже в ее детстве Виттор не была тактильной, но сейчас, к удивлению Альхэ, позволила преобразовательнице эту слабость. Она не могла осуждать ее за короткую слабость, все же и сама не без греха, даже родила ребенка от смертного, пусть тот и был достаточно сильным магом. Правда, это не помешало ей разыграть собственную смерть при родах. Воспитывать Данковцева она не имела желания. — Я начинаю к ним привязываться… Помнишь, еще при жизни Мактара, мы говорили о пути божества? Что у него симбиоз с жрецами, но это не значит, что оно имеет право на какие-то серьезные чувства? — Ты ведь отказалась от этого. После Мака… — Да, отказалась. Не скажу, что пожалела. Но здесь я словно становлюсь еще человечнее, еще больше похожей на смертных с их смешными нравственными рамками и идеями. Мне приходится самой себе напоминать, кто я на самом деле. Но не хватает духу спустить химеру с поводка… — Ты ведь понимаешь, что умрут все, кто будет поблизости при открытии портала? — Да. И я готова заплатить такую цену. Как будто мне привыкать. — Постарайся использовать для этого полукровку, его сил должно хватить. — Ты же знаешь, что я не смогу. Кровь преобразователей, даже разбавленная, дороже. Виттор гладила Альхэ по спине, впервые не до конца уверенная, стоит ли пытаться переубедить внучку или согласиться с ней. И вроде бы не слишком необычная ситуация: все они в какой-то момент проходили через метания между перетянутой от людей моралью и принципами предков. Анктар-старшая, Мараева в первом замужестве, всегда в таких ситуациях пыталась представить, что сказала бы мать, как бы та поступила. Но постичь логику древней женщина не смогла за все тысячелетия своей жизни. Правда, в одном она была уверена: какой бы выбор не сделала Аль, она о нем пожалеет. Ситуация была отвратительно безвыходная, но, увы, признать это было необходимо. — Лада, — Аль, даже родную мать почти всегда называвшая по имени, предпочитала обращаться к бабушке именно по этому имени, по крайней мере в глаза. — Да, маленькое чудовище? — обращение, которое в их семье чуть ли не по наследству передавали. — А я точно не смогу никого провести с собой? — Увы… Я бы рада тебя обнадежит. Ты даже портал отсюда сможешь открыть только один раз, не успеешь в него зайти — и уже не вернешься никогда. Останется надеяться на чудо. что в Огневищенске случайно выйдут на координаты этого мира и проложат сюда «турникет». Так что готовься тщательнее. — Я поняла. Уже пора? — Да… сюда далековато тянуться. А тебе пора просыпаться, твой вампир скоро начнет переживать. Альхэ поняла, что просыпается, в момент, когда объятия разжались. Удивительное видение, все-таки Лада-Виттор Мараева никогда не жаловала ее такими нежностями. Может только в самом глубоком детстве. Да и в целом Аль добирала тактильности, так нужной всем химерологам из-за животной стороны натуры, преимущественно от друзей. Собственная мать была такой же. Руневский действительно был близок к волнению, потому что преобразовательница не реагировала на оклик, хотя обычно хватало и тихого шепота. Да что там шепота — Аль открывала глаза в ответ на каждое шевеление рядом с собой. Еще и это ее вечно редкое поверхностное дыхание — он как-то раз посчитал, и дыхание, и удары сердца, успел подумать, что стряслось что-то не то. Она потом успокоила, мол, для ее расы это нормальные показатели. Переживать нужно, если вдруг она начнет задыхаться или пульс к сорока подойдет. — Да? Уже утро? Что-то я совсем расслабилась… — Нас сегодня ждут в крепости, вроде бы и представитель императорской фамилии должен быть, так что, будь добра, не шокируй его своим видом. Хотя бы в первую встречу. — Если хочешь, я могу надеть платье. Правда, ткань все равно похожей на занавеску осталась. Та самая импровизация первого дня все еще висела в шкафу, ни у кого не поднялась рука избавиться от памятной вещи. Анктар снизу вверх рассматривала открытую, беззащитную шею вампира. Даже они, бывшие на голову выше людей, для нее оставались полусмертными. Слова Виттор покоя не давали. Альхэ и так страдала от одиночества без себе подобных, все-таки даже самые отчаянные человеческие маги, даже порой шальной племянник не могли составить ей компанию, да даже прелестей охоты им было не понять. Да и риски для них были слишком высоки: никто бы не смог удержать ее, если бы внутренний зверь вдруг захотел бы устроить гонку за двуногой добычей. А оставаться здесь единственной в своем роде, смотреть, как пусть позже, но угасают те, к кому успела прикипеть… Тут будет даже больнее. Больше времени — крепче привязанность. Но и вернуться без сожалений, не оглядываясь, она не сможет. Если у ее совести был голос забывшего ее Рея Майерса, то у человечности определенно до скончания ее дней будут голос и интонации Александра Руневского. И отрицать этот факт — врать самой себе. А врать себе Альхэ не любила. В принципе не любила врать, предпочитая недоговаривать или смещать акценты, общение с менталистами научило. — Тебя что-то тревожит, — он не спрашивал. — Саш, я… ты же помнишь, что я не принадлежу этому миру? — Как скоро? — Что? — Когда ты должна будешь вернуться? Ты нашла способ? — Даже не будешь меня упрашивать остаться? Я разочарована, граф! — веселость вышла удивительно фальшивой, теряет навыки. — Я не имею права на тебя давить и приму любое твое решение. И мое желание здесь не имеет никакого веса. Смотреть в глаза она уже не смогла, отворачиваясь и скатываясь с кровати. Дверца шкафа не самое надежное укрытие, как и ширма для переодевания, но сейчас и от них отказываться не хотелось. А ведь она еще не сказала о последствиях своего возвращения и цене за него. Впрочем, в одном Саша был прав: желания в этой ситуации не имеют никакого смысла. У него есть свой долг, у нее свой. Но сначала она разберется с проблемой в лице Распутина. А там будет видно. Шея горела от ощущения взгляда на ней, но повернуться Альхэ не смогла, даже на зеркало глаз не подняла. Химера внутри тоскливо ворчала, раздираемая метаниями «хозяйки», но решительно ничего не могла сделать, все ее способы и приемы были бесполезны в таких тонких материях. Аль решительно взяла в руки платье, не то самое, но тоже насыщенного красного цвета, как кровь, которой было пропитано все в этом мире. — Если бы я предложила стереть память о моем существовании перед своим уходом, ты бы согласился? — Нет, — после секундной заминки ответил вампир, Аль буквально видела, как тот моргнул, осмысляя сказанное. — Нет. Я бы предпочел оставить это воспоминание как можно более четким. Одно из самых приятных за мою перевалившую за столетие жизнь. — An'yaare — Что? — Прости, задумалась, перешла на родной. Нам пора, я так понимаю? Взгляд у графа долгий, испытующий, но он молчит, не давит на нее здесь и сейчас. Альхэ ведь все равно расскажет. Преобразовательнице, как он успел заметить, просто нужно дать время на то, чтобы собраться с мыслями и словами: речи у нее всегда отрепетированные, даже паузы расставлены очень натурально. Настолько, что невольно подозреваешь тщательную подготовку. Впрочем, Анктар и не скрывала своей некоторой диковатости, так что такая подготовка вполне могла быть выученной, выработанной за долгие годы привычкой. Впрочем, он не мог знать наверняка. И, кажется, уже не успеет узнать. Раз Альхэ завела разговор о возможном возвращении, значит, такой вариант она рассматривает. И ни он, ни кто-либо еще до последнего момента не будет знать, какой выбор сделала преобразовательница. — Ты ведь не исчезнешь в один момент? — уже в дверях спальни спросил вампир. — Я постараюсь, но не все в этом мире зависит от меня. Не все решения принимаю я. Но одно я знаю точно — даже если я и исчезну, то не раньше, чем будет решена проблема с Лассом. Вторая фраза была правдой наполовину. Слишком явно об этом говорила первая — она исходила из того, что вернется к себе. Не допускала, именно знала это, пусть и старалась не думать и не говорить о своем исчезновении отсюда. Решение уже было ею принято. И Руневский не мог сказать, что был этому рад.