Основы дипломатии

— Я тебе говорю, этот союз должен остаться в силе! Ты вообще видел его глаза? Знаю я вас, просвещенных. Вам палец в рот положи, так вы до локтя откусите и еще меня обвините. Раздраженное и невнятное бурчание России начинало действовать на нервы его визави, точнее на Людвига Байльшмидта, который, облаченный в тугой и уже мешающий дышать мундир, пытался придерживать русского за спину. Последний, пошатываясь, но сохраняя серьезный до абсурдности вид, муштровал по брусчатке, направляясь к парадному входу в собственный особняк. Откровенно говоря, обычно Брагинский не приглашал заморских, как он говорил, гостей в официальную резиденцию в Санкт-Петербурге, ибо нечего там им делать. Чаще всего встречи происходили вне личного пространства страны. Но Иван, видимо, по доброте душевной решил на время закрыть глаза на собственный принцип. Вечер выдался по-настоящему грандиозным. Дипломатия была на высшем уровне, что не могло не удовлетворить батюшку-императора, однако поведение других стран вызывало определенные подозрения и нехорошие предчувствия на ближайшие лет десять. Германия, хоть и молод, был не так-то прост, и Брагинский порой видел в глубине его воистину васильковых глаз отголоски его брата, Пруссии. В голову пришли слова Родериха о том, что он, Россия, слишком суеверен. Что ж, наверное, так и было. — Где вся прислуга? — Россия устало стянул с широких ладоней перчатки, прищурено оглядывая всю территорию в поисках малейшей души. — Иван, спешу Вас оповестить, что сейчас около трех часов ночи, а чуть ранее Вы же раздали всем указания «отдыхать», — приятный бас Германии раздался словно из толщи воды, настолько он был глухим. Людвига вовсе не прельщала идея оставаться рядом с Брагинским, несмотря на то, что их отношения постепенно начинали приобретать хоть какую-то форму. — Брось ты этот официоз, немец, ей-богу. Вижу же по глазам, что прогулка по этому парадизу тебе пришлась по сердцу. Или это у тебя в привычке: монотонные мысли, серьезное лицо и безупречная выправка? Ничего не отвечай, я тебя, словно книгу читаю. Сейчас мы с тобой не на политическом амфитеатре, а в моем доме. Ты - мой гость, так, будь добр, соответствуй этому статусу. На высеченном будто из мрамора лице скользнула тень улыбки, от которой волоски на затылке Германии встали дыбом. Странное ощущение. Но такое радушие и прямая искренность в глубоком и чуть хриплом голосе России, который галантно (скорее, в шутку) приоткрыл массивную и тяжелую дверь союзнику, могли вызывать доверие и расположение к себе. Следуя за Иваном, Байльшмидт заинтересованно осматривал роскошный интерьер, в каждом предмете которого читалась царственность и любовь ко всему антикварному. Высокие потолки вызывали немой восторг, ведь появлялось ощущение, что ступаешь по настоящему императорскому дворцу, окаймленному картинами, барельефами и кучей других, очевидно, дорогих вещиц. Неужели России действительно нравится подобная праздность, или он попросту привык и уже не обращает на нее внимания? Вопрошающий взор Людвига был устремлен в широкую и идеально ровную спину Брагинского, который стремительно направлялся к какой-то из комнат. Стоит признать, Германия, будучи еще ребенком, не раз пытался вообразить себе Северного исполина, почему-то представляя себе неотесанного мужика, знающего только что такое война и как пользоваться флотом. Согласитесь, тот еще абсурд, но информация про него могла идти месяцами, а Гилберт чаще всего рассказывал о России вскользь, припоминая ему все грехи. Россия был статен, высок и горд. И таким он был всегда, невзирая на то, в чем он и при каких обстоятельствах, будь то офицерский мундир с роскошными эполетами, торжественный прием, бал в честь дня рождения любимой княгини, либо же просторная и обыкновенная рубаха, которую он по привычке подвязывал, собираясь оседлать своего любимого коня, с каждым движением мощных копыт которого Иван ощущал долгожданную свободу, подшпоривая верного друга. Людвиг порой поражался таким контрастам, но они, как что-то неизведанное и таинственное, наоборот, тянули к себе. — Прошу, — широким жестом руки Брагинский указал на просторную гостиную, очевидно, в которой тот мог принимать лишь определенный круг лиц. И они явно не относились к политическим партнерам. Такой вывод Германия сделал, исходя из обстановки: теплый свет, небольшой стол из красного дерева, утонченный чайный сервиз и книги. Последние были повсюду. Нутро подсказывало, что в эту комнату русский не приводит кого придется. Быть может, это немного, но льстило самолюбию Людвига. Лишь самую малость, честно. Именно поэтому Байльшмидт аккуратно приподнял уголки губ, ослабив на высоком вороте пуговицы. — Уверяю тебя, Иван, такое количество книг восхищает. Вижу корешки и на моем языке. Порой кажется, что у тебя и вовсе скоро пропадет акцент, — Германия медленно ходил вдоль стеллажей, рассматривая каждую полку, пока русский устало стягивал с себя мундир, отбрасывая тот на спинку кресла, оставаясь в шелковой приталенной рубахе. — Sauve et garde, дражайший друг, — Россия с усмешкой взмахнул рукой, со звоном поставив на стол водку. — Пару столетий с твоим братом и, поверь моему слову, на вашем заговорит любой, лишь бы толково объяснить, какой он порой enculé! Мужчина разразился гулким басом, отпуская пьяные шуточки в сторону Пруссии, на что Людвиг просто не обращал внимания, ссылаясь на безобидность подобного. Увидев красноречиво стоящую на столе водку, Германия выразительно выгнул бровь, смотря вопросительно на Ивана, который, как ни в чем ни бывало, уже разливал алкоголь по рюмкам. — Прояви уважение, немец, в конце-то концов! Будь мне сегодня товарищем и скрась этот… Эту ночь, — Брагинский, выпрямившись, чуть ли не вплотную подошел к Людвигу, отдав тому рюмку. Соприкоснувшись с немцем грудью, Иван внимательно посмотрел на того, наблюдая за мельчайшими изменениями в лице Байльшмидта. Тот смотрел прямо, уверенно и с каким-то вызовом. — Вот он - Германия, теперь вижу. Нравишься ты мне, — немец чуть сощурился, чувствуя жар, исходящий от тела Ивана. — Хочешь править миром? Будь с этим, mon cher , аккуратнее. Россия говорил аккуратно, очевидно подбирая слова, словно пытаясь увидеть что-то в глазах напротив. Но Германия не понимал русского, списывая это все на хмель. Или он попросту хотел думать, что не понимает. Звон рюмок, тяжелые выдохи, легкое головокружение после еще пяти стопок, приятное тепло, низкий и бархатный смех. Германия и Россия сидели напротив друг друга, вытянув вперед ноги, что-то неторопливо обсуждая, пока кто-то не прерывал чужую речь, вспомнив какой-то забавный случай. Что-то новое. Людвиг чувствовал себя комфортно в компании нынешнего союзника и вполне фривольно отпускал какие-то армейские шуточки, встречая ответную реакцию в виде смеха и искреннего, пускай и пьяного, одобрения. Водка, казалось, не заканчивалась. Время стремительно утекало сквозь пальцы, но на часы никто не обращал внимания. Германия все еще прекрасно помнил, что он обязан вернуться к собственному правительству к утру, но сейчас это не особо-то и беспокоило. — О чем я тебе и говорю! — произнес русский, хлопнув тяжелым кулаком по столу, пока Германия вальяжно усмехался, подпирая волевой подбородок ладонью. — Я так и не понял, где прислуга? Ты ее видел? Негоже отлынивать от работы, согласен? — откинувшись спиной в кресло, Россия оглядел гостиную, пытаясь к чему-то прислушаться. Получив немое согласие в виде кивка, Иван широко усмехнулся и вмиг его горло обожгла водка. Людвиг повторил то же самое и откинул назад голову, обнажая сильную и покрытую родинками шею. — Господин Брагинский, — дверь чуть скрипнула, и в проеме показалась гувернантка, которая вовсе не ожидала застать кого-то еще в личной гостиной хозяина дома. Девушка, не зная куда себя деть, выпрямилась и чуть наклонилась, поправляя полы собственной юбки. — Прошу прощения, вы просили напомнить о встрече с господином Эдельштайном, я не могла вас найти. Бонна хорошо знала Брагинского, могла, не боясь, смотреть ему в глаза, даже когда тот был, так скажем, под градусом. Безусловно, она испытывала к нему глубокое уважение и привязанность. Их связывали довольно своеобразные отношения, однако остальные работники дома лишь шептались и иногда едко шутили в адрес девушки. — Софи, подруга дней моих суровых, как я рад видеть твой образ! — Россия мягко улыбнулся и поднялся с кресла, поправляя незаметным жестом рубашку, указывая на приосанившегося и чуть покрасневшего от выпитого Германию, — Прошу, познакомься с Людвигом фон Байльшмидтом, сегодня он наш гость. Mon ange, принеси нам вина, а то наш товарищ уже достаточно во хмелю. Вышеупомянутая Софи покорно поклонилась, кивая в знак приветствия. Она чувствовала себя не в своей тарелке, смущаясь такого высокопарного, как ей казалось, слога из уст господина Брагинского. Услышав просьбу, бонна быстро удалилась и, раздосадовано выдыхая, ведь господин так и не взял нужные документы, услужливо принесла бутыль красного полусладкого. Германия внимательно наблюдал за гувернанткой, неосознанно ловя шорохи ее пышной юбки, которая туго обхватывала широкие бедра. Иван, что-то увлеченно рассказывая, заметил тяжелый взгляд вмиг потемневших глаз немца. Усмехнувшись своим мыслям, русский произнес: — Радость моя, Софи, не хочешь составить нам компанию? Расставив аккуратно бокалы, Софи наклонилась, мастерски, так как привыкла к подобному, разливая по бокалам вино, удивленно приподнимая соболиные брови, вовсе не ожидая такого вопроса. Невозможно оставаться прислуге рядом с господами, еще и при таких неформальных встречах, рассудила девушка, но вслух так ничего и не произнесла, предпочитая покорное молчание. — Не думаю, что наш гость будет против. Верно, Людвиг? — обратившись к Германии, мужчина усмехнулся и одним движением обхватил рукой туго затянутую корсетом талию бонны, прижимая спиной ее к своему торсу, наклоняясь, чтобы сравняться в росте. Софи испуганно ойкнула и замерла, широко раскрытыми глазами смотря на иностранного гостя. Брагинский тем временем полностью отдавал себе отчет в том, что он делает, лишь, как бы сказал батюшка-император, глумился, жадно впитывая эмоции нового союзника. Немец, гулко сглатывая, проследил за узловатыми пальцами России, которые плавно скользнули на живот девушки, следуя по рюшам платья ниже. — Ваше слово здесь закон, Иван.