Триада о жизни: "Свет надежды"

Проснулся Гон один, потянувшись, начал осматривать себя, похоже, что вчера он уснул, так и не дойдя до ванны. Потому Хисока его сам вытер и даже переодел. Сразу нахлынули воспоминания того, как он проиграл Хисоке и вчера выполнял его приказы, щеки налились румянцем, а сердце застучало быстрее. — Боже, что я вчера творил? Да за что мне такое наказание, сты-ы-ыдно то как, я теперь ему в лицо не смогу смотреть. Гон упал обратно на кровать, и накрыл себя подушкой, понимая, что ни что другое, сейчас не спасет его, если зайдёт Моро. Но ни через 5, ни через 10 минут, тот не появился. Что было странно, тот всегда будил его чаем или какао. — Где он? — вторая половина кровати была давно остывшей, так же осмотревшись Гон не нашел разбросанных вещей Хисоки, тот любил их бросать где попало, когда не мог найти что надеть. Также не оказалось и карт, что постоянно торчали в стене, создавая объемное сердце. Гон часто злился, что Хисока портит чужую стену, но в тайне восхищался этой «картинкой». Встав с кровати, Гон прислушался к звукам в квартире, но ничего не услышал. Пройдясь по квартире босиком, он не нашел ни одного признака того, что кроме него, здесь кто-то ещё прибывал. Вернувшись к шкафу в комнату, внутри Гона поселилась тревога, руки мелко подрагивали, он хотел узнать, и одновременно боялся того, что увидит там. Все же собрав силу воли и дернув на себя дверцы шкафа, Гон растерянно отошел от него, сердце упало вниз, в груди неприятно заныло, из глубины поднималась тревога, страх и разочарование. Все полки были пустые, только вещи Гона аккуратной стопкой лежали на средней полке. И все. Больше ничего не было, ни того дурацкого подарочного пакета, ни ярких кофт, ни больших толстовок, ничего, вообще ничего, что могло напоминать о Хисоке. Внутри Гона, кажется, всё внутри рухнуло и разбилось вдребезги, в животе стянулся противный узел, в горле встал ком, одинокая слеза скатилась из уголка глаза, затем вторая, третья. Глаза бегали в панике по шкафу, пытаясь придумать оправдания, почему там нет вещей его парня, губы дрожали. — Он, наверное, просто куда-то уехал, да? Тогда почему он не оставил записку или не разбудил? Я не спятил, он же был тут! В панике парень носился по всей квартире, открывая все, что только можно: дверцы, ящики, коробки. Гон пытался найти хотя бы намек на то, что Хисока просто решил пошутить, неудачно, но пошутить. Но ничего не происходило, никто не выпрыгивал и не кричал: «Это шутка, ты повелся!». Потому что это не глупая шутка. Моро действительно ушёл. — Нет, нет, нет, нет, нет, не может быть, он не бросил бы меня! Не бросил! Он же обещал. — Несясь по коридору к двери, Гон запнулся об разбросанные вещи, стерев колени о пол, и упал захлебываясь слезами, сжимаясь в клубок от ноющей внутри боли, рукой он почувствовал, что-то на шее. Гон поднялся и осмотрел себя в зеркале, сквозь пелену слез, на нём был тот самый ошейник. — То есть ты просто воспользовался мной, заклеймил и наигрался? Так что ли получается, мудак?! Слышишь ты, отродье из гнили, ты бесполезный кусок дерьма, я никогда не прощу тебя! Гон не мог поверить, что тот всё-таки воспользовался им, и ушёл, вот так без слов, без объяснений. Пытаясь снять побрякушку, что так любезно оставил «любимый», Гон разодрал себе кожу на шее, прежде чем понял, что она зачарована, и её не снять просто так. Злость и боль от предательства и унижения снова заставила слёзы выступить на глазах, они катились с удвоенной силой, застилая глаза мутной пеленой, а руки безвольно сжимали футболку, в области ноющего сердца. — Ты мудак, только появись, я тебя изничтожу, я сломаю тебе все кости, так что твоя регенерация тебя не спасет, ты сволочь! Больше ты не причинишь мне боль! Я ненавижу тебя, ненавижу, чтоб ты сдох, сдох, сдох! — дойдя до предела, Гон врезал кулаком в зеркало, продолжая бить его пока на пол не посыпались осколки. Из кулака текла кровь, капая мелкими каплями на некогда бежевый пол, а стекло вошло в кожу, разрезая ткани. Всё на что был способен Гон сейчас, это сидеть напротив зеркала, рыдать и истекать кровью, на большее он был не способен. Внутри него была снова та липкая и противная пустота, которая разрасталась по всему телу, утягивая снова в ту бездну. Он надеялся, что больше не почувствует этого, он думал, что она исчезла с появлением Хисоки в его жизни, но видимо снова ошибся, снова зря доверился, снова остался один. В голове начали появляться противные голоса, что разъедали душу ещё сильнее. «- Это ты виноват, разве так не думаешь? Ты думал, что нужен ему? Ха-ха, да ты смешной». — Хватит. «- Посмотри на себя в зеркало. Это ты, разбитый и ничтожный, что ты можешь ему дать? Ничего», — из разбитого зеркала на него смотрело множество взглядов, равнодушных, пугающих и пустых. Они смотрели с осуждением и презрением, за то, что он снова во всем виноват. — Заткнись. «- А может ты, вообще зря открыл свой рот? «Ты мне нравишься Хисока», — противный голос искажал его слова. — Ты, что, правда поверил, что он здесь, потому что ему нужна твоя жалкая любовь?» — Это я виноват? Из-за меня он ушел? — слезы текли не переставая, из горла доносились всхлипы. Губы от нехватки влаги, были сухие и неприятно потрескались, оставляя после себя вертикальные корочки запекшейся крови. «-Да, а ты не знаешь?» — Я не знаю. Хватит на меня смотреть! Я знаю, что я жалкий, безответственный, никчемный, страшный и никому не нужный. Во мне нет ничего того, что могло нравиться людям раньше. Тот я давно умер! — Гон, срывая голос окончательно, орал в пустоту коридора, где все так же на него продолжали смотреть взгляды из разбитого зеркала пустые, чужие, не его. -Я… я з-знаю, что я ничтожество, я никогда не смогу быть счастливым, я уже это понял. Понял, но можно было и не давать мне надежду ещё раз, а потом так отбирать её … — Гон встал и поплелся в комнату, когда-то он запрятал сигареты Хисоки, те, что он: «якобы купил, потому что следил за Гоном», — открыл балкон впуская холодный воздух в комнату. — Похоже, уже вечер, — достав сигарету, он прикурил её впуская в легкие сизый дым, когда-то Гон пробовал курить, поэтому для него это не было чем-то омерзительным. Докуривая третью подряд сигарету, Фрикс услышал мелодию своего телефона, но решил игнорировать его. Сил подняться не было, голова была тяжелая, руку и шею жгло, а глаза опухли от слёз. Телефон не переставал звонить, но Гону уже было плевать, он сидел на балконе, закрыв дверь в квартиру, и смотрел на небо, где постепенно начинали мерцать звезды. Пачка опустела наполовину, когда незаметно для себя Гон уснул, зябко ежась от холодного воздуха ночи. Где-то около полуночи, Гон проснулся от того, что не чувствовал рук и ног, те окоченели от холода и неудобной позы. Пытаясь себя согреть трением, Гон заметил, что из его руки, торчат мелкие кусочки зеркала, которые он не вытащил, а на футболке были подтеки от крови. Тяжело вздохнув, кое-как встал с неудобного пола и поплелся в квартиру, идя в темноте пару раз споткнулся о разбросанные вещи и наткнулся на осколки. Дойдя до шкафчика, он достал аптечку и пошел обратно в комнату, обрабатывать руку. Было неприятно, стекло вошло глубоко, но ничего серьезного вроде задето не было, а вот шею жгло неимоверно. Перемотав руку и шею, Гон лег на кровать, потому что больше ничего делать он был не способен, слишком много слез и крови он потерял. Просто лежал и смотрел на небо из окна, пока из его глаз беззвучно текли слёзы. «Кажется, это называют смертью? Лучше бы я умер тогда на улице, зато хотя бы не было так больно…», — последняя слеза скатилась из уже закрывшихся глаз.