капризы эха и теплота гортани

Луи просыпается ранним утром, а по меркам столицы — поздней ночью, примерно в пять. Несколько минут сидит на краю постели в сумрачной спальне, слабо шевелит крыльями, разглядывает мелькающие в углах тени и отсветы Авроры из высоких окон, а голова пустая и тяжелая из-за духоты. И хочется открыть окна, надеть легкую рубашку, свое тонкое красивое пальто и пойти прогулочной походкой по мостовым, звонко стуча туфлями. Хочется до дрожи в пальцах. Для Луи важен этот осенний ритуал как воздух, ему важно, чтобы ветер трепал волосы, чтобы люди вокруг улыбались и обменивались с ним пожеланиями хорошего дня, чтобы рассвет был алым, ранним и оканчивающим пережитую ночь. Он любит такую жизнь, и, возможно, что только такую и любит. Но Луи просыпается по меркам столицы поздней ночью, в пять утра, накидывает халат и лениво бредет по холодному гранитному полу в сторону кухни. Эхо его шагов бьется о стены и выпрыгивает с первого этажа на третий, затем вновь возвращается и стихает. В пентхаусе катастрофически пусто и тихо утром, у Луи внутри что-то умирает каждый раз от оглушающей тишины. Они с Рудольфом переехали в Аврору лишь несколько месяцев назад, и переезд этот сложно назвать особо плановым, у Норфолка неожиданно появились проблемы в столице, и министерство вдруг решило согнать его на Родину. Луи слабо улыбнулся, вспоминая как он прибежал к нему с этой новостью, с испугом и волнением начав объяснять всю ситуацию. Они тогда уже жили вместе, Маршалл работал в литературной студии, параллельно писал курсовую, связывался с редакцией для издания очередного поэтического сборника, ходил на курсы европейской истории, помогал Акилльз Гаррисон в организации городских шествий… жизнь кипела, это была теплая зима без снега и ветров, это был тот режим, при котором Луи чувствовал себя живее. И Рудольф здорово вписался в него, со своими холодными мозгами и мягким характером, со своей безграничной верностью и любовью. Они знали друг друга уже добрых пять лет, три года из которых состояли в романтических отношениях. Сложно сказать, была ли их романтика обыкновенной, воспринималась ли она как романтика вообще. Они жили вместе в квартире Луи, не слишком большой, но светлой, по-студенчески заваленной разным хламом, уютной квартире на пятом этаже старого дома у театра. Спали под одним одеялом в одной постели, читали вместе новости по утрам, Рудольф готовил ужин, Луи варил им кофе на завтрак, по пятницам они танцевали вместе кривой и нелепый вальс на маленькой кухне, выпив бутылку вина. Они целовались, шутили, выбирали вместе странные кружки в отделе посуды, смотрели сериалы, обсуждали общих друзей, ходили на вечеринки, банкеты и семейные праздники. У них была своя странная романтика, без ужинов при свечах, страстных ночей, измен в командировках и классических ссор с метанием посуды. И это продолжалось бы еще очень долго, но однажды утром холодной субботы Рудольф приехал к нему прямо в академию, затащил в машину и нервно кусая губы рассказал о внезапных переменах, что настигнут их нестерпимо скоро. — Ты поедешь со мной? Я понимаю, что у тебя много дел здесь, но в Авроре есть филиал софийской академии, а еще ты можешь вообще не работать, заниматься своими делами, отдыхать, писать… я помогу найти хорошую редакцию, и, это совсем не навсегда! Только на год! Если тебе не понравится, ты, конечно, можешь уехать, и я постараюсь вырываться в Софию почаще… Мужчина говорил свою речь с придыханием, едва держал себя в руках, чтобы не впасть в истерику. И именно тогда Луи наконец принял то, что Рудольф, как бы он ни пытался это изменить, всегда относился к нему иначе чем Луи. Рудольф любил сильнее, чем вообще мог любить, тяжело и долго, как любят своих детей, как любят во всех тех грустных историях про бесконечную собачью верность. А Луи любил тихо, и любовь эта в нем ощущалась как сытость после хорошего обеда, как тепло от первого весеннего солнца… Он взял родные, мелко дрожащие ладони в свои, смешные короткопалые ладошки, потом улыбнулся и весело заявил: — Эй, конечно, я поеду с тобой. И ради того облегчения и счастья, что тут же засияли в голубых глазах Рудольфа, кажется, стоило жить. Поэтому, Луи ставит кофейную турку на конфорку, зевает и усаживается с ногами на барный стул. В окнах пелена снега закрывает собой ночную тьму, внизу, огнями и софитами бесконечно сияют небоскребы. Внутри у Луи тоска, тягучая и уставшая от самой себя. Уставшая от снега, от холода, от такого ничтожного промежутка солнечного света, с двенадцати часов дня и до пяти вечера, от ветра, отсутствия моря, собственной недолеченной простуды, которую просто невозможно было долечить при постоянных морозах. Луи заболел почти сразу, как приехал, а потом его нагнала усугубившая все акклиматизация. Рудольф предупреждал о холоде, заранее заказал водителя, чтобы быстро поехать домой и не задерживаться в аэропорту, но никак не мог предотвратить то, что на следующий день после приезда Маршалл свалится с температурой. Но, с этим они справились, только через неделю настал новый недуг — организм Луи отчаянно боролся со сменой климата. Его тошнило, голова почти взрывалась от боли, бессонница, перепады настроения и весь прочий набор сопровождал их еще полторы недели. В конце концов, все уладилось. Луи прикрывает на секунду глаза, а открывает их, когда из турки уже едва ли не бежит темная кофейная пена. Он подрывается и спешит выключить плиту, еле как справляется с сенсорной панелью бесовской машины, а потом внезапно чувствует, как в горле встает комок. С перепугу он чуть не разливает кофе, ставит турку на стол, берет в руки чашку и тут же роняет ее на пол. Она даже не разбивается, но Луи прорывает: он закрывает глаза, поднимает ее с пола, и швыряет в дальний угол кухни, потом достает новую и наливает себе кофе. Внутри все начинает полыхать от тупой обиды и гнева. И, он бы уехал, но головой понимает — в Софии, в пустой квартире, ему будет еще хуже, еще хуже в пустой кровати, почти с пустым сердцем. Все было хорошо, когда не было снега, он ненавидит снег, ненавидит мороз, ветер, столицу. У него болит голова, волосы превратились в солому из-за жесткой воды, крылья, губы, руки, лицо, все потрескалось, превратилось в один большой кошмар холодной зимы. Луи делает первый глоток кофе, не выдерживает и высвобождает крылья из халата и футболки, нервно дергает самыми кончиками, пытаясь избавить себя от противного липкого чувства холода-духоты-тяжести. Косточки в кончиках крыльев какое-то время мелодично хрустят, когда перестают, Луи переключается на пальцы рук, потом зарывается руками в волосы, пытаясь уложить сухие кудри. Через пару минут в кухню входит Рудольф, сонно бегает глазами по кухне и натыкаясь взглядом на Луи, хрипло изрекает: — На улице минус тридцать пять, можешь идти спать. Маршалл выразительно вскидывает брови. — Ага, ну конечно, актировки с сорока. Актировки. Вот это ужасное слово Луи узнал из новостной ленты, когда по телевизору искал канал с гороскопами на прошлой неделе. И с неподдельным удивлением пошел спрашивать у Норфолка, не шутка ли это? Отмена занятий из-за такого холода, что опасно выходить на улицу. Не проще ли не жить в месте, где опасно выходить на улицу из-за холода? Почему в Авроре вообще живут люди? Рудольф мотает головой, достает из морозилки бутылку воды и залпом осушает половину, еще с секунду стоя у этой самой морозилки, и придерживая дверцу рукой, блаженно прикрыв глаза. — Может, останешься дома? Луи хрустит последним пальцем, нервно трет глаза и не понимает: — Зачем? — Не знаю, мне показалось, ты устал от всего этого. Рудольф закрывает морозилку, убирает с лица черные вихры и подходит к нему. — Можем посмотреть Тарантино, сыграть в шахматы, — он улыбается. — потом посидим в горячей ванне пару часов, сплетничая о моих коллегах и ляжем спать. Луи недовольно качнул головой. — Почему ты говоришь так, словно мы два мужа-старика которые раскидали своих детей по колледжам, а теперь раз в год ждем их с внуками на воскресный обед? Он улыбается в ответ и пожимает плечами. — Очень заманчиво звучит. Как ваш кашель, мистер? Луи показательно кряхтит. Внутренний пожар постепенно тухнет. Мужчина вздыхает, потом поднимает его ладони и завороженно перебирает в своих, в конце концов кладя себе на щеки, по очереди целуя каждую. — Ужасно, но не смертельно. Так что? — Хорошо. Луи отнимает руки, допивает остатки кофе и устало машет крыльями создавая слабые дуновения за спиной. А Рудольф краем глаза замечает разбитую чашку в углу, но про себя лишь выдыхает и лениво треплет Луи по рыжей голове. — Съездим на следующей неделе в Софию.