Энжел III

      Чарли нахмурилась и не без подозрения оглядела здание, будто тщетно пытаясь разыскать нужные окна, а потом махнула рукой.       — Во дворце случались званые вечера. — Частила она, пока мы шли к дверям. — Полька, вальсы, менуэты, даже полонез и кадриль. Мы много танцевали, но такое я только в кино видела.       Хаск внаглую разлёгся на диване посреди холла, раскинув одно крыло и болезненно поджав начавший обрастать перьями обрубок второго. В когтях он держал телефон, на экране на полной громкости проигрывался какой-то ролик с простенькой, будто на синтезаторе сыгранной мелодией.       — Отсосать! Отсосать! Хочу тебе отсосать! Шестьдесят девять круче! Поиграюсь с собой! И трахни! Трахни меня прямо здесь! — С каплей истеричного надрыва вскрикивал искажённый, с помехами, но до боли знакомый голос из динамиков.        — Малец, ну ты даешь! — Выдохнул бармен при виде нас. Я издалека уловил запах дешёвого виски. — Этому засранцу давно не давали такого отпора. Вот уж не ожидал, что ты сможешь так припечатать ублюдка!       — За словом в карман не лезу. Поставишь мне выпивку? — Мгновенно среагировал я.       — Никакой выпивки! Хаск, мы идём смотреть комнаты наверху, присоединишься?       — Я на дежурстве. — Отмахнулся кот и, почесав длинными когтями зад, снова вперился в экран.       — Трахни меня прямо здесь! — Повторила запись, а голос Шарлотты, явно выдранный из выпуска новостей, радостно пропел, — welcome to the Happy Hotel!       — Подумать только, ты ославил Отель перед всем адом! — В голос взвыла Вэгги. — Ты понимаешь, как подводишь Чарли?!       Так вот, чем она недовольна! Лично меня больше заботило, как отреагирует на это Радиодемон. Если он попал в кадр, Вокс наверняка позаботится, чтобы видео разошлось по всем кругам!       — Скандальная реклама — тоже реклама, детка. Я наговорил бы и больше, если это могло помочь сбить его с толку. Ты действительно хотела сразиться с ним в тот момент? Или позволить ему, — я поискал слова, нервно потирая пальцы, — запустить эти его нити тебе в голову? Нам всем в головы!       Вагата окрысилась, готовая голыми руками вцепиться мне в глотку.       — Вэгс, поищи ключи. — Распорядилась Чарли. — Большой щит. На них брелок — куча разноцветных бабочек на цепочках. Пожалуйста!       Вэгс едва не плюнула на ковёр, но сдержалась и, кипя, направилась в подсобные помещения. Мы, не сговариваясь, повернули к лестнице и начали неторопливо подниматься.       — Я всегда стараюсь выкручиваться малой кровью, Чарли. Считай, что мы с ним просто сравняли счёт.       — Какой ещё счёт, Энжел?       Почему я чувствую себя так, будто бесконечно оправдываюсь — за каждое своё действие? Мне это уже поднадоело, и я легко перевёл стрелки:       — Происходит много всякого, и ты физически не можешь уследить за всем. Скажем так, оставить нас наедине, когда я был привязан к его креслу — это не лучшая твоя идея, принцесса.       — Что сделал Аластор? Он как-то тебя обидел?       Я пренебрежительно фыркнул:       — О, он мог бы! Но всё хорошо, сладенькая. Он слегка напугал меня, но, поверь, я не остался в долгу — потрепал ему нервы взамен. Я могу постоять за себя, поэтому давай оставим между нами то, что между нами.       Шарлотта очень хотела расспросить о подробностях. Подумать только, я же выложил тогда всю правду! Правду, в которую невозможно было поверить! Но она сдержалась и выдернула меня из размышлений, снова вернувшись к событиям минувшего вечера:       — Твоя сестра классная. У меня никогда не было сестры, это, наверно, так здорово — расти вместе? Она сказала, у вас ещё есть брат? Вы тройняшки? Хотела бы я познакомиться и с ним!       — Не стоит, он тебе не понравится. И я не хочу о нём говорить. — Отозвался я резко. Вид у Чарли стал обиженный и недоумевающий, будто я пнул щенка — и пришлось нехотя добавить:       — О, не грусти, как-нибудь он сам заявится посмеяться надо мной. Терпения моей семьи не хватило надолго, он всё ещё не может поверить, что я попал под крылышко Валентино, и тот продолжал опекать меня все эти годы.       — А что произошло у вас с Валентино, пока мы были заняты? Что ты сделал? Он будет в порядке?       Темы сегодня поднимались одна другой неприятнее! Зубы сжались от бессилия. Если бы я знал! Как он там? Почему не даёт о себе знать? Что, если его прикончили? Последняя мысль наполнила меня холодным липким ужасом.       Я со всхлипом втянул воздух и попытался мыслить разумно. Если бы он не удержал власть, в городе уже началась бы большая свара. Что будет, если это произойдёт? Вокс отхватит большой кус, в этом нет сомнений, да и на месте Люцифера с прочими шишками я не стал бы зевать и прибрал кое-что к рукам. Остатки порвет на клочки мелкая шушера, и пылать будет всё вокруг.       — А это точно останется между нами! — Почти взвизгнул я, обняв себя нижними руками и нахохлившись. Слишком много вещей, о которых мне не хотелось говорить.       Чарли вдруг подшагнула ко мне:       — И у тебя, и у Вэгс была нелёгкая жизнь — и тут, и там, на земле. Она тоже не рвётся этим делиться. А я… я же совсем ничего о тебе не знаю. Но, правда, я хочу узнать тебя поближе.       Она прикоснулась к моему предплечью, и я воззрился на её пальцы, как на ядовитую змею. Слышал эту фразу столько раз, только контекст был совсем другим. В глазах на мгновение потемнело, не слишком приятные хари склонились надо мной, речитативом выталкивая слова из вонючих пастей:       — …поближе, поближе… поглубже!       Сморгнув видение, я заглянул в её чистое почти детское личико. Было понятно, что она говорит искренне и вовсе не имеет в виду ничего грязного, но на душе все равно стало мерзко. Только усилием воли сумев не отдёрнуться, я сдержал рвущиеся наружу привычно-пошлые варианты ответов и пожал плечами:       — Нелёгкая жизнь? Это можно сказать о любом из нас.       Мы в неуютном молчании переминались у двойных дверей, пока позади не грохнули створки лифта. Вэгги передала Шарлотте связку, с которой действительно свешивался целый рой металлических бабочек, позвякивающих каждая на своей цепочке.             

*

             Студия очаровала меня с первого взгляда — едва Чарли нащупала выключатель, и свет, словно не веря в происходящее, постепенно залил помещение. Даже заброшенная, пыльная, с завешанными зеркалами, она производила впечатление.       — Как всё запущено! — Высказалась Вэгс.       Сдёрнув простынь с ближайшего из зеркал, я мгновенно расчихался от поднявшейся в воздух вековой пыли. Через мгновение, откуда ни возьмись, выскочила Ниффти, всё такая же активная и бодрая, несмотря на поздний час. Действуя гораздо аккуратнее меня, она сняла остальные покровы и унесла стопку в стирку.       — Приберёмся тут, раз уж открыли, а ты пока осмотрись и подумай.       Идеально ровный пол, утративший былой блеск. Зеркала. Деревянные поручни станков. Старинный граммофон и роскошная подборка пластинок за стеклянной витриной. На стенах — фотографии и рисунки должно быть давным-давно несуществующих балерин.       — Если в аду бывают призраки, — с благоговением шепнул я, — они смотрят с этих картин.       Впрочем, жутковато не было, меня как будто рассеянно принимали в своём доме старенькие чудаковатые родственники. В старомодном интерьере с полным отсутствием электроники я чувствовал себя как дома, и даже запах здешней пыли пришёлся по душе — старинный, благородный, словно английский чай с мёдом и корицей.       Ниффти исчезала, появлялась и сновала вокруг, как на быстрой перемотке. Окна во всю стену были двойными, между рамами установлены лампы, дающие ровный белый свет. Я распахнул створки и вышел на узкий грязный балкончик. Это был боковой фасад, и старая поскрипывающая на ветерке карусель оказалась прямо подо мной. Адские кони тщетно ярились и били копытами, навеки застыв в бесконечном беге по кругу.       Когда я вернулся, стекла уже были протёрты, и новенькие белые занавески лениво шевелились на сквознячке. Теперь легко было представить, что зал заливает рассеянный бледный свет настоящего зимнего дня. Кто-то потратил так много сил, чтобы студия казалась… совсем земной. Кто-то очень старался забыть, что он в аду. В горле предательски пересохло. Никогда не думал, что у меня может быть своя студия. Никогда в моём распоряжении не было столько места.       — Чья она?       — Не знаю, мама приводила меня сюда, когда я была маленькой, и она всегда пустовала. В подсобке куча газетных вырезок и фотоальбомов, можешь посмотреть и разобраться.       Я качнул головой. Даже если это личная студия Рудольфа Валентино, она не сможет понравиться мне больше.       — Чарли, я ведь совсем не учитель танцев. — Неохотно предпринял я ещё одну попытку. Шарлотта смотрела на меня щенячьими влажными глазами, и я сдался. — Не знаю, что из этого выйдет, и думаю, что придут только желающие покапать на меня слюной. Но я могу попробовать — пару уроков лично тебе я определенно задолжал.       Она пискнула и захлопала в ладоши:       — Когда Вассаго поднял тебя над головой, и ты будто летел в его руках! Я тоже так хочу!       — Поддержка? Не вижу проблем, у тебя всё в порядке с координацией.       Что бы ни подразумевалось в фильме, это ведь не сила любви, а просто тренировка, командная работа и умение держать баланс.             

*

      Чарли с Вэгги ходили вокруг, занимаясь уборкой и разговаривая. Они спрашивали о чём-то, но я не слушал, отвечая невпопад, и они оставили меня в покое. Даже Ниффти в конце концов ушла, и я остался один.       Бесцельно побродив вокруг, я оглянулся на зеркала. Кажется, я стал выше и скоро перестану проходить в дверные проёмы, ни сгибаясь. Как, интересно, с этим справляется Валентино — с его запредельным ростом и высокой шляпой? Впрочем, изменилось не только это. Мой здоровый глаз стал ярче, я даже мыслил по-другому, как будто мозг прочистился, и нейронные связи начали работать лучше. Я стал более изворотливым, более хитрым и начал видеть больше от окружающей меня картины происходящего. И уже успел от этого устать.       Будет приятно отвлечься и ни о чём не думать. Усевшись посреди нуждающегося в полировке пола, я долго и с любовью начищал старинный граммофон, механизм которого выглядел вполне рабочим.       Потом я одну за другой перебрал пластинки, отложив те, которые часто слушала живущая рядом старушка — с высоты прожитых лет я думал, что это была просто взрослая женщина, но в детстве она казалась древней старухой. Музыка так и лилась из её окон вечерами, и ребята постарше не стеснялись танцевать под луной прямо на улице.       Нежно сдув пылинки, я поставил пластинку и крутанул ручку. Пластинка послушно закружилась на месте. Помедлив, я опустил иголочку на дорожку и замер, наслаждаясь раздавшимся шипением и потрескиванием. Первые ноты хрипловато вырвались из трубы. Чисто и низко заплакал саксофон.       Тягучие звуки разнеслись по залу, просачиваясь сквозь стены, и я легко задвигался под музыку. Мурлыча и подпевая себе под нос, в задумчивости разминая руки и ноги, плавно выгибаясь и приседая, я нашёл ветошь и полироль, обмакнул тряпочку и принялся скользящими уверенными движениями натирать деревянный поручень станка, уже подогнанного под мой рост. Дерево хранило воспоминания о стольких держащихся за него руках, было гладким и вытертым, и почти не рассохлось от времени. Судя по пластинкам, хозяин студии забросил ее лет этак девяносто назад, и она терпеливо ждала, пребывая в безвременьи и запустении.       Процесс увлекал и гипнотизировал, так что чужое присутствие я заметил не сразу. Музыка влекла его ко мне неотвратимо, как дорога из жёлтого кирпича вела Элли к Изумрудному городу.       Аластор стоял в дверях, застав меня за полировкой продолговатых предметов в интересной позиции. Я поспешно уронил тряпку и опустил задранную к потолку в позе танцора ногу. Повезло ещё, что я первым делом не кинулся натирать пол, стоя жопкой кверху!       — Привет. А я уж думал, что ты избегаешь меня.