Энжел III

      Радиодемон пошёл мелкой рябью, но не шевельнулся.       — Хочешь мне что-то сказать, клубничка?       — С чего ты взял?       Он готов был упереться рогом и всё отрицать, так что я сразу пошёл на попятный:       — Ну, неважно. Музыка — это волшебство, да? Ты пропустил действительно хороший вечер.       На мгновение я пожалел, что не остался при параде. В самом начале уборки я уловил момент и, не желая марать платье, отлучился переодеться, так что щеголял в обтягивающих лосинах с гетрами и футболке с таким растянутым воротом, что она норовила сползти с обоих верхних плеч разом, зато не приминала пушистый бюст.       Впрочем, я стоял перед ним почти живой, почти настоящий — без макияжа, чуть вспотевший, чуть помятый, подуставший, по брови вымазанный в пыли и полироли. Он разглядывал меня и чуть заметно раздувал ноздри.       Отпустив поручень, я сделал пару быстрых пируэтов, провожаемый его пристальным взглядом, и продолжил как можно легкомысленней:       — Люблю, конечно, когда на меня смотрят, но, может, ты потанцуешь со мной?       Я приблизился к нему, он шагнул навстречу, пальцы встретились. От него пахнуло лесным хищником — застарелой высохшей кровью, слежавшейся листвой и мускусом.       И вот мы уже медленно кружимся, переступая по тёмному благородному полу, музыка укачивает в своих объятиях, а смутные расплывчатые тени плавно скользят вслед за нами.       Я был настолько выше, но он вёл, не смущаясь, как уверенный в себе мальчик, танцующий с девочкой сильно старше себя… или матерью? И это получалось у него так непринуждённо, что я не усомнился — чёткость шагов и жестов вколачивали в него с детства. Возможно, розгами.       Оказалось так легко подгадать с пластинкой!       Он был старомоден, как и следовало ожидать, и не стоило особого труда подстроиться под его строгие, выверенные, почти скупые движения. После феерических этюдов, которые мы устроили с Вассаго в клубе, это было так спокойно. И, пока он не задумывался, кто лежит в его руках и повинуется беспрекословно, всё проходило отлично.       Потом он будто очнулся, поднялся над полом и принялся пожирать меня алыми расширенными зрачками глаз, в которых, если заглянуть поглубже, плясали шкалы, отмеряющие его растущее напряжение. Движения слегка потеряли пластичность, пальцы сжались крепче. Я ответил на пожатие и одобрительно мурлыкнул:       — Правильно. А то мне уже показалось, что ты приятно проводишь время с моим бюстом там внизу.       Мне кажется, что тени не только следуют за нами по полу? Что-то клубилось и сновало в зеркалах, что-то, мелькающее на грани восприятия, уловимое лишь краешком глаза.       — Тебе не стоило разбалтывать секреты. Они смеялись надо мной. — Неохотно, с нескрываемой угрозой сказал он.       — Чарли и Вэгги? Они смеялись надо мной — я же выставил себя озабоченным шутом! И я, вообще-то, защищался. — Поправил я и, игриво улыбнувшись, спросил:       — Хочешь извинений? Хочешь меня наказать?       Он уставился на меня в упор. Это напряжение между нами, оно будет расти, пока не выльется в какую-нибудь фигню — и непременно в самый неподходящий момент. Не лучше ли решить проблему сейчас и — другим способом?       Никакого чувства вины за свои действия я не испытывал, но хотел сделать для него что-то просто так. Хотя кому я вру — у меня ведь были на него виды.       — Сломать руку, тебя это устроит? Открытый перелом, кровища, кости наружу. Она будет заживать какое-то время, и я помучаюсь. — Я продемонстрировал ему такую тонкую и такую беззащитную кисть. — Это тебя порадует больше минета? Могу сам, а ты посмотришь.       В поисках меньшей из зол я пытался говорить на языке садиста и мясника, смотрящего на меня сейчас из этих глаз. А рука… рук у меня было много, одной на время можно было пожертвовать.       Радиодемон чуть заметно склонил голову набок. Кажется, таких извинений ему ещё никто не предлагал.       — …Этого будет достаточно? Или есть ещё отличная пытка, пусть и бескровная — запихнуть в кишки тень. Это гораздо хуже, боль адская, словно всё тело медленно сгорает изнутри. Ты такого не пробовал? Могу пойти и на это, лишь бы ты перестал пожирать меня глазами издалека, Бэмби.       Тревожно шевельнулись занавески. В зале потемнело, будто грозовые тучи набежали на солнце. Тени вышли из зеркал, туманом поднялись от пола и затанцевали по залу, вторя нашим движениям, чутко прислушиваясь к разговору и постепенно смыкая круг.       Аластор показался мне заинтересованным, но сказал не то, что я ожидал услышать:       — Кто делал это с тобой?       — Ой, не пытайся быть добреньким. Твой пыточный инструмент тоже выглядел вполне себе многообещающе. Это не заменит тебе Телика, привязанного к твоей кушетке, но немного расслабит. И это не слишком сложно для меня.       Тени теснились всё ближе, закрывая свет своими неосязаемыми тёмными телами. Одна из теней, самая мрачная, воздвиглась над Радиодемоном и склонилась ко мне, горбатая, рогатая и безглазая. Демонстративно игнорируя её, я закончил:       — Предлагаю от чистого сердца и только один раз.       Улыбка Аластора разъехалась уже совсем неприлично, и вместо глаз зияли бездонные провалы. Тени любовно прикасались к нему, нашёптывали в уши, и звук походил на шелест дождя в листве. Слишком много у него советчиков! Потом я моргнул, и они, словно потеряв интерес, снова затанцевали, рассыпавшись по залу. Радиодемон принял более привычный вид и коротко отрезал:       — Ха! Нет.       Фыркнув, я вздохнул. Я предложил быстрое и кардинальное решение проблемы, а он предпочёл тянуть кота за хвост.       — Это редкие и ценные услуги, за них обычно дорого платят. Но — как хочешь, улыбашка.       Он снова смерил меня оценивающим взглядом и неожиданно откровенно процедил сквозь частокол зубов — желтоватых, будто нечищеных, но крепких и бритвенно-острых:       — Я бы лучше откусил от тебя кусок.       — Это возбуждает детка, но я не хочу становиться твоей едой… — Оживился я. Мне нравилось, когда начинался конструктивный диалог. Понизив голос так, что он приятно завибрировал в глотке, я набрал воздуха и продолжил быстрее, чем он успел среагировать на мой отказ:       — …а вот когда мы с тобой продолжим то, что начали на твоей кушетке, я захочу твои зубы в своей плоти, и не буду возражать против всяких вольностей.       Я улыбался ему всё шире, позволяя отзвукам похоти бушевать и биться в моих глазах. Зубы и когти чуть заострились, пушок вздыбился, тело страстно выгнулось, сокращая расстояние между нами, нижняя рука вкрадчиво поднялась, и нервные пальцы забегали по ключицам и шее, словно пересчитывая каждую мою веснушку. Можно было бы пустить себе кровь, чтобы полностью приковать его внимание — но его взгляд и так прожигал во мне дыры.       — Ты думаешь, я не знаю, каково это — хотеть отхватить от кого-то кусок? Жаждать так, что зубы сводит? Может, думаешь, меня никогда не надкусывали, когда трахали? Я терял хорошие куски, мясные, с кожицей, сочащиеся кровью и сукровицей. И это сводило меня с ума!       Он набычился, будто собирался пронзить меня — не членом, лишь рогами:       — Ты специально это делаешь?       — Конечно! Я же хочу завести тебя, чтобы кровь быстрее побежала по жилам. Это всё, что нам нужно, а если тебе окажется маловато ощущений, я охотно с тобой поделюсь.       — Что вообще в этом хваленом сексе с тобой? — Аластор в раздражении мотнул головой.       — Хвалёном? — Шёрстка распушилась ещё сильнее от похвалы. Значит, слухи доходили и до него! Слыша его акцент, я понимал, что он рос в другие времена. Ему, наверно, запрещали трогать себя, а на ночь накрывали одеялом до подмышек, оставив руки поверх. Темы секса, всяческих желаний и мало-мальски извращённых отношений остались для него нераскрытой тайной за семью печатями. Жаль, что в его ржавых креольских мозгах не укладывалась современная концепция. — А ты попробуй! Не хочешь обмениваться жидкостями — держись подальше от моих коготков и надень презерватив. Они, между прочим, стали гораздо лучше с твоих времен.       Пластинка закончилась. Не отрывая взгляд от его глаз, я сунул нижнюю руку в щель портала, на ощупь переставил иголку на начало и вдохновенно продолжил:       — Мы же танцуем так хорошо! Наши тела, пусть такие разные, подходят друг другу так хорошо! — Ворковал и ворковал я, уже понимая, что он не улавливает мою мысль. — Секс ничем не отличается от парного танца. Мы двигаемся в унисон, дыхание учащено, мышцы напряжены, пульс бьётся быстро…       Он выбросил вверх руку, я красиво провернулся под ней, позволил поймать себя и прогнулся, придерживаемый под поясницу. Волосы мазнули по полу. Он вытянул меня в прежнюю позицию, и я продолжил, как ни в чём не бывало:       — …а после? В голове пусто. Мышцы натружены и устали. Ты расслаблен и чувствуешь удовлетворение и спокойствие. Для меня секс — это всё, что я делаю. И я хочу разделить с тобой это удовольствие.       Руку как магнитом тянуло, она сама приподнялась, желая ощутить под пальцами бархатистость его оленьего ушка, но он отдёрнул голову коротким и резким движением дикого животного.       — Страсть делает сильнее обоих, такой вот фокус. Это гораздо древнее тебя и меня. Уверен, венценосные знают это и используют, и не они одни. Ты же отвергаешь всех, и даже части себя, а было бы хорошо, если бы вы объединились — ты стал бы целостным и ещё более могущественным. Тебе легче было бы противостоять… — я чуть было не сказал «демону мести», но не был уверен, что Аластор вообще хочет ему противостоять, — …всему.       Тени снова тесно сгрудились вокруг, собственнически обнимая его когтистыми лапками, нашёптывая ему в уши неразборчивыми тихими голосами — не то предлагая подождать, не то — действовать. Они успели налиться чернотой и стать почти осязаемыми, будто высасывали её из каких-то других, неведомых мне пространств. Не оттуда ли родом его хищные щупальца?       — Je vais réfléchir, mon chéri. — Отстранённо, будто издалека донёсся его голос. Следом он добавил уже со стальными нотками. — Я обдумаю то, что ты сказал.       — Рад был перекинуться с тобой словом, улыбашка. — Он отпустил, я сделал шажок назад, и ещё один. Плавным движением поднёс пальцы к губам и послал лишь намёк на воздушный поцелуй. — Si la fleur poussait chaque fois que je pense à toi alors le enfer serait un immense jardin.       — Говоришь по-французски? — Почти мрачно, почти с неприязнью поинтересовался он. Или какая-то из теней. Или они хором.       — Как и танцы, французский — это язык любви. Конечно, я на нём говорю, mon biche!       На самом деле язык я знал с пятого на десятое, зато произношение поставил идеально, и романтических фразочек в словаре хватило бы на гораздо большее, чем этот диалог.       Тени заключили Радиодемона в плотный кокон своих непроглядно-чёрных тел и в едином порыве угрожающе потянулись ко мне — всем клубком разномастных конечностей. Я не отступил, и теневой монстр качнулся к дверям, начав рывками просачиваться в проём. Последняя тень неохотно мотылялась позади кисточкой на длинном хвосте, сохраняя силуэт хозяина и сверкая голубыми прорезями глаз.       — J'ai hâte de faire votre connaissance! — Вежливо попрощался я. Тень ощерилась, щёлкнула в мою сторону острыми акульими зубами и была такова.       Без него зал опустел. Из замка распахнутых настежь дверей сиротливо торчал ключ. С кольца, ещё покачиваясь, свисала запутавшаяся в цепочках и бабочках связка других.       — Только, блядь, подумает! Он подумает! — рассерженно и недовольно пробухтел я себе под нос. А я-то уже раскатал губу обмыть студию не только хорошим танцем, но и страстным продолжением!       Глубоко внутри он скрывал голод, который я жаждал раскрыть и утолить, но был в нём и второй, грозящий высосать меня досуха. И я не знал, какого в нём больше, и какой в итоге перевесит. У меня, кажется, совсем отшибло чувство страха, раз мне нравилось это хождение по лезвию бритвы. Так и становятся адреналиновыми наркоманами!