Энжел III

      Становилось прохладно. Я вспомнил о пелеринке, такой близкой и такой далёкой в кармане портала, и нахохлился. Холод замедлял меня, делая снулым; Валентино, наверно, испытывал то же самое, потому что двинулся за Хаском, придерживая оттопыренную пазуху.       Бармен рванул когтями стену в одном и другом месте, обнажая кирпичную, порядком изношенную кладку, и я увидел заложенный арочный проем.       Валентино приблизился будто бы одним слитным змеиным движением и замер рядом, подняв руку. Длиннопалая тень легла на стену, дрогнула и шевельнулась отдельно от него. Помедлив, беспокойные пальцы украдкой скользнули в раствор между кирпичами. Я почти чувствовал, как она лезет вглубь, снуя и ворочаясь внутри так мучительно и сладострастно. Так же она ёрзала и у меня под кожей, и в глотке, и… вздрогнув, я постарался перестать смотреть на босса дикими шальными глазами и сходить с ума.       Спустя растянувшиеся мгновения он отдёрнул руку, будто стряхивая воду:       — Тут камни в три слоя. Владельцы очень не хотели, чтобы к ним подобрались по туннелям. Кексик?       Я мотнул головой — ничего не мог сделать, взрывчатка тоже была недоступна, пока не работал портал. Не пора ли носить динамитную шашку в заднице?       Хаск продолжил ощупывать стены, удаляясь вглубь лабиринта из стеллажей. Я начал притоптывать, одновременно распуская сети во все стороны. Нити ощущали вибрации лишь живого — или того, что здесь считалось живым. И под прогнившим дощатым полом этого оказалось достаточно       — А что внизу?       Валентино тоже притопнул, потом уселся по-турецки, веером раскинув меха, и закурил. Его тень, смешавшись с дымом, сгустилась вокруг и ухнула вниз, быстро впитываясь в пол.       Ожидание затягивалось. Помаявшись вынужденным бездельем, я склонился над Башкой. Тот так и сидел, поникнув головой, и руки чесались потыкать в тёмный матовый экран. Раньше он был защищён толстым чуть выпуклым стеклом, сейчас же пластик выглядел так, будто его можно промять пальцем. Валентино, опередил меня, цыкнув зубом и предупредив:       — Не думай, что он безопасен.       Я отдёрнул руку и спросил, невольно повторяя слова, сказанные Воксом про меня:       — Он тебе еще не надоел? Не пора ли избавиться от него?       — Шутишь? Мы повязаны и приносим друг другу хорошие дивиденды. Предлагаешь всё разрушить и начинать сначала? Он нам нужен, леденчик. Тебе и мне.       Я строптиво вскинул брови. Вот уж в ком я не нуждался!       — Ты знаешь ситуацию с порнобизнесом. Что останется, если убрать из уравнения все экраны? — Он подождал и продолжил, загибая пальцы: — Телевидение, Интернет, компьютеры, телефоны… Журналы — практически прошлый век, доля покупателей уменьшается с каждым истреблением. Что тебе останется без съёмок — вернуться на сцену? Чтобы прокормить Похоть, как она того ждёт от тебя, придется танцевать и подставлять зад день и ночь напролёт. И этого будет мало, ты не упросишь её умерить аппетиты — не после того, как она столько голодала.       Он тяжело помолчал, ожидая возражений, и не без удовольствия резюмировал:       — Ты повязан с Воксом не меньше, чем я.       Я подспудно понимал, о чём он говорит, но спросил с горечью в голосе:       — Что ты в нём нашёл?       Он выдохнул ещё порцию дыма:       — Он бывает забавным, у нас сходятся интересы. И с ним я могу не думать обо всем сразу.       Я продолжал упрямо хмуриться. Город они поделили, их сферы удивительным образом переплелись, дополняя друг друга. Они часто ссорились, но продолжали проводить много времени вместе.       — Детка, Вокс начинал с Лени, а теперь быстро движется к отцу грехов — Гордыне. Впрочем, дань ему платят все, кроме, разве что, тебя. Где в тебе немного тщеславия?       — Тебе виднее. — Беззлобно огрызнулся я. Он копался во мне больше меня самого, а я даже не знал, какую часть себя утратил безвозвратно. Однако меня все устраивало, я бы даже сказал, что изменения пошли на пользу, сделав сильнее и более цельным — как минимум, так думал Вассаго.       — Похоть приумножают вместе, тщеславию с наступлением Интернета стало хорошо и в одиночку. Мы не можем это изменить, остается только приспосабливаться. Иначе…       — Иначе? — Ужаснувшись, спросил я.       — Читал «Американских богов»? — Он знал, что читал. — Не приспособишься — тебя заменят другие.       Я думал об этом совсем недавно и испуганно прикрыл рот рукой, сдерживая подступившие слёзы.       — Не собираюсь сбавлять обороты и выпадать из обоймы. — Зло сказал Валентино. — Уже трудно поверить, что в самом начале главным грехом было чревоугодие. Когда люди нажрались, дошло дело до похоти, там подоспела алчность, зависть и прочее. А теперь — лайки, репосты, — передразнил он, — гордыня и тщеславие правят бал.       Я опустился на колени и потянулся к нему, ища утешения в прикосновении, даря утешение объятиями:       — Мы еще успеем вставить им по самые гланды!       — Конечно, кексик. — Слишком легко согласился он, и мне стало ещё страшнее. Он как будто в душе смирился с этим, а я привык, что сам могу расклеиваться сколько угодно под его присмотром.              

*

             Хаск, нарочито громко топая, вернулся к нам и недовольно рыкнул:       — Я один пытаюсь найти выход из этой дыры?       Судя по запаху, он успел хорошенько приложиться к бутылке. Я нехотя встал.       Дымчатая багровая тень тончайшими струйками поднялась от пола, походя издевательски приласкав ноги Хаска, собралась в единый поток и страстно обвилась вокруг меня, сжав так, что воздух выдавило из лёгких.       — Я занимаюсь делом, дорогой мой котёночек.       — Вы тут сговорились, что ли?! — Взорвался Хаск, и замер под тяжелым взглядом Валентино.       — Прокапываться, дорогуша, надо вниз, я покажу, где. — Ещё более глумливо мурлыкнул босс. Мантия дрогнула и заходила переливающимися волнами, на ней неоново запульсировали тёмные полосы и пятна. Валентино склонился, уперев ладони в пол и прогибая спину, будто собирался, погибая от страсти и вожделения, ползти вперёд. Порой он мог показаться долговязым и угловатым, на деле же грации в нём было, как в крадущемся по джунглям тигре. Бармен отшатнулся прочь, как ошпаренный, но босс уже прекратил представление, встав и приняв более привычный вид.       Хаск скороговоркой выругался, кажется, на нескольких языках, и с выражением закончил:       — Jesus fuckin’ Christ!       — О, как заговорил! — Не без уважения отозвался Валентино. — Действовать надо быстро, на шум слетятся все, кто бы там ни был.       — Он идёт сюда. Нравится вам или нет, он всё ближе. — Мрачно подтвердил я.       Босс прошёлся, выбрал место и, орудуя всеми руками, с пушечным грохотом выломал из пола пару толстых подгнивших досок. Оба склонились над дырой, и раз начав, стали работать на диво слаженно, только когти сверкали. Дело быстро дошло до слежавшейся почвы, Хаск принялся копать, действуя широкими лапами, как ковшами экскаватора. Валентино распрямился, почти с удивлением рассматривая испачканные ладони. Давненько ему не доводилось марать руки!       Кот, отфыркиваясь от пыли, уходил под землю, как крот-переросток, и вскоре над полом осталась только мотающаяся туда-сюда кисточка хвоста.       Мы коротко переглянулись и заговорили на пальцах. Когда из узкой трещины пахнуло теплом и влагой, взрыхлённая земля ручейком потекла вниз, и голова Хаска вынырнула наружу, всё было решено.       — Порода сочится какой-то гадостью. Открылся лаз — узко, но можно протиснуться.       — Люблю, когда влажно и тесно. — Ответил, глядя мне в глаза, Валентино.       Хаск встряхнулся, будто не слыша того, от чего у меня перехватило дыхание, и продолжил:       — Пусть тощий лезет первым и разведывает дорогу. Я могу помочь с кем-нибудь из твоих укурков.       Я взъерошил бюст и качнул головой:       — Я останусь.       Кот перевёл на меня ошарашенный взгляд.       — Всегда мечтал поцеловать ангела. — Продолжил я, и запоздало понадеялся, что это не прозвучало обречённо.       Бармен выпучил глаза и рявкнул, снова обернувшись к Валентино:       — Скажи ему хоть ты!       Босс молчал, черты его лица неприятно заострилось в неверном красноватом свете.       Ангел уже знает, что тут кто-то есть. Погоня в узкой щели была никому не нужна, а если проход закончится тупиком, они застрянут, не в силах даже развернуться, чтобы принять бой. Кто-то должен был отвлечь внимание на себя — хотя бы для того, чтобы выиграть немного времени. Валентино бы бросил в жертву кота — даже переломав ему конечности — если бы думал, что это задержит ангела больше, чем на долю мгновения.       Я вызвался сам. Потому, что пообещал Хаску защиту, если станет жарковато. Потому, что, если бы не я, босс сейчас не был бы так ослаблен, и их звёздная тройка уж как-нибудь разделала ангела на составляющие. Потому, что всегда защищал его без сомнений и раздумий — как повелось с момента нашей первой встречи. Потому, что я был и оставался редкостным идиотом.       Хаск перевёл дикий взгляд на меня, и я повторил увереннее:       — Я останусь. Заговорю ему зубы или что. Я же пил это пойло, он меня и не тронет.       — Я тоже пил. — Напомнил он.       — Сперва крыло отрасти! — Вызверился я, теряя терпение. — Я всё сделаю. Обещал тебе пару голов, и если понадобиться, запихаю их тебе в глотку и членом утрамбую.       Хаск оскалился, прижав уши.       — Это безумно заводит, но поторопитесь, детки. — Нетерпеливо осадил обоих Валентино. И свысока глянул на Хаска. — Он знает своё дело.       — Какое, блядь, дело? Он что, ангелоборец?!       Босс подшагнул к нему и, переломившись пополам, шепнул что-то на ухо. Кот застыл. Смерив его холодным предупреждающим взглядом, Валентино неохотно передал с рук на руки сонную разнежившуюся Вельвет и распрямился.       — Кис-кис-кис! — Умилённо пробормотала та и попыталась почесать кота под подбородком. Хаск закатил глаза. Через мгновение маленькие ручки с такой силой впились в бакенбарды, что кот ойкнул и, матерясь, поспешил ввинтиться в дыру.       Валентино вернулся к телу Вокса, склонился до земли, подхватил его на руки и раздражённо буркнул, придержав безвольно качнувшуюся плоскую голову:       — Если твоя блядская башня не пролезет, я сложу её вдвое.       — Сверни в трубочку. — Посоветовал я, предвкушая, какой при этом раздастся хруст.       И импульсивно шагнув ближе, нежно поймал его антенну, пропустив между сложенными в колечко пальцами. Шерстинки были едва ощутимы и топорщились, будто наэлектризованные. Количество нервных окончаний на их поверхности зашкаливало, и ласкать их было интимнее, чем пощекотать простату.       Может, сейчас он и не задумал ничего этакого. Но позже, оказавшись в безопасности — обязательно додумается.       — Пожалуйста, папочка, когда вы выберетесь, пусть он доберётся до Отеля.       — Если он выполнит свою часть работы, я не буду в претензии. Однако тебе стоило смотреть на большее, чем пьянчуга-кот. — Фыркнул он.       — Я работаю над этим. — Подтвердил я. Мне и самому хотелось ещё хоть разок утопить Радиодемона в омуте своих страстей. Я буду не я, если не попытаюсь снова. Когда выберусь из этой передряги.       В окошке двери возник, быстро набирая мощь, нереально белый, отбрасывающий резкие плывущие тени свет. Как в фильмах про инопланетян! Чёрная дыра явилась за нами.       Больше медлить было нельзя. Сбиваясь, я торопливо шепнул:       — Знаешь, — шерстинки взъерошились и затанцевали в воздухе от моего дыхания, — спустя все эти годы ты всё ещё сводишь меня с ума.       Если я ошибся, то уже никогда ему этого не скажу.       — Мальчишка. — Одними губами откликнулся Валентино. Я неохотно разжал пальцы.       Распрямившись, он сделал два длинных шага, и вошёл в разверстый зев дыры, как хорошо умащенный член. Через несколько секунд из глубины раздался короткий хлопок и треск. Кажется, кто-то отрастил-таки слишком широкую морду!       Закрывая лаз, я сгрёб в кучу обломки досок и обрушил пару стеллажей сверху. Свечение становилось ярче, его источник приближался с каждым мгновением, от него, как от пронзительного звука, сводило челюсти и ломило зубы. Тени, словно выгравированные на поверхностях, на глазах бледнели и исчезали, делая и меня, и окружающее плоским, истончившимся, просвечивающим насквозь.       Мне казалось, что Валентино продвигается вперёд мучительно медленно. Слишком медленно. Ангел почувствует его. Руки потянулись к порталу, и тело мгновенно покрылось плёнкой липкого пота — мне не было доступа к пыли.       Один-единственный раз до и после смерти мне было так одуряюще страшно. Я не верил, что выпитое мне поможет, оно лишь сохраняло трезвость восприятия, все мои рассуждения основывались на домыслах, которые с каждой секундой казались всё более дурацкими. Не было пыли. Не было даже успокаивающих меня пушек, кроме маленькой бесполезной пукалки. У меня не было ничего, способного противостоять ангелу.       А он был совсем близко. Моя сеть, моя тонкая ниточка связи с Валентино рассыпалась пред его пришествием, как ночной туман под первыми лучами солнца.