Энжел III

      *

             Валентино бесконечно долго прожигал меня немигающим взглядом. Потом откинулся на спинку и наконец немного расслабился, неспешно закурив. Как будто всё это время ожидал, что я слечу с катушек, сменю облик и снова на него накинусь?       Сизый дым, клубясь, мирно поднимался вверх и рассеивался под потолком. Босс крутанулся вместе с креслом, развернувшись в профиль, и чуть осел на сидении, устало шевельнув плечами.       — Зачем ты явился? Хотел о чём-то попросить, детка?       Я строптиво и чуть слишком поспешно мотнул головой. После всех обвинений и речи не шло о том, чтобы умолять трахнуть меня. А Похоть, слегка отступив, лишь пряталась за поворотом.       — Ладно. — Как будто не очень-то и поверив, сказал он. Тень собралась в его угольно-чёрную копию и быстрым движением поправила шляпу, которой в реальности на нём не было. — Чего же ты хочешь?       И было невозможно просто сказать — «тебя». Всё уже было сказано в холле Отеля, и если я повторюсь, он начнёт играть со мной, как кот с мышью — и в результате, хорошенько насладившись, оставит ни с чем.       — Вернуться к работе. — Прозвучало так тускло, будто я оставил всякую надежду, придя к вратам ада. Зато это мгновенно привело его в благодушное настроение — на что я и рассчитывал.       Он прищёлкнул крышкой увесистой золотой зажигалки, украшенной каким-то тиснением и рубиновыми камешками. И кинул ее на бумаги.       — Конечно, детка, ты можешь вернуться. Тебя никто не увольнял. — Он весомо помолчал, смакуя, и заговорил уже по-другому, размеренно и завораживающе:       — Вокси заказал очередной сюжет. Свадьба, алтарь, платье, цветы, жених и невеста… — Он коротко ткнул мундштуком в мою сторону. — А потом друг жениха обнаруживает у невесты маленький сюрприз под платьем чуть выше подвязки. И вся кодла во главе с женихом наказывает невесту — вместе и по очереди…       Это было вполне в стиле ролевых фантазий Башки и сулило минимум четверо суток съемок — день и ночь, без перерывов на обед. Это сулило пощёчины, кровь и унижения. И чертовски большое разнообразие членов.       — …Бюджет солидный, можно сразу бахнуть вторую часть с теми же актёрами, уже где-нибудь в сарае или подвале, с другими аксессуарами. Может, в конце кто-нибудь даже сжалится над незадачливой невестой и заберёт её себе — если она хорошенько поработает.       — Антуражненько. — Признал я, потому что он выдержал многозначительную паузу, ожидая реакции.       — …Но только недели через две, когда в расписании появятся пробелы. Может, какой-нибудь короткий эпизод раньше, если кто-то не выйдет на работу. Однако, кроме тебя, здесь каждый держится за своё место.       Вот к чему он вёл! Я мог бы возразить, что единицы проработали здесь так же долго, как я — с самого момента основания студии — но это ничего не меняло, и оставалось только стиснуть зубы.       — Мы навёрстываем упущенное после твоего… — Он рассеянно повёл рукой, всё и так было понятно. — А на ближайшее время я могу предложить только вебкам. Пришла большая партия новинок с фабрики.       Я, не скрываясь, поморщился — от такого мне практически не было отдачи, к тому же Телик не пропускал онлайновых сессий, норовя мерзко подмигнуть с направленных на меня камер. Валентино знал, что я об этом думаю, и изволил оставить тему, криво улыбнувшись напоследок:       — Так ты войдешь в расписание?       — Да, босс. С учетом отеля.       Он по-светски развёл верхние руки, аккуратно следя, чтобы столбик пепла с сигареты не сорвался на бумаги, и хлопнул в ладоши нижними ладонями, вовсе не обидевшись на упоминание Отеля:       — О, как же я соскучился по своему леденчику! Что ж, когда всё будет готово, тебе пришлют расписание. — Он стряхнул пепел в выточенную из цельного куска зеленоватого с прожилками камня пепельницу и сделал короткий жест, отсылая меня прочь.       Ещё мгновение, и он снова с головой уйдёт в бумажки, и я останусь ни с чем. Тело, послушное сигналу, начало разворачиваться, но ноги будто приросли к полу, и я не сдвинулся с места.       Он запретил мне высовываться на улицы. Но я высунусь, если не останется выбора. Или потерплю ещё, и в город вырвется уже что-то совсем другое.       Я не выйду вон. Не так просто. Принадлежать Валентино означало не только то, что он снимает с меня сливки. Ещё это значило, что он решает некоторые мои проблемы. С игорными долгами. С наркотиками. С преследователями. С Похотью. Пусть он разделит это со мной. Пусть это станет и его проблемой, не только моей.       Валентино мгновенно почувствовал, как что-то изменилось, и расправил антенны, которые весь разговор держал, откинув назад и тесно прижав к голове. Наставив их на меня, он скользнул взглядом по многочисленным экранам, прежде чем упёрся в мои глаза. Голос прошелестел вкрадчиво и едва слышно:       — Что с тобой, детка? Почему ты упрямишься?       — Оно меня жжёт. Оно меня испепеляет! Что мне делать?       Только теперь он наконец прислушался к бушующей во мне буре и недоумённо спросил:       — Разве тебе не хватило моего подарка в апартаментах?       Столько всего успело произойти, я и вовсе забыл об этом эпизоде, едва ли являясь собой в тот момент. Зато я практически наяву ощущал, как щетинки на лапах терлись в его горле, и хотел повторения.       — Моя голодная крошка! Тебе было мало даже меня? — Не отводя глаз, он запрокинул голову, змеиным движением сунул пальцы в рот, и рука уходила все глубже, будто он решил достать что-то из желудка.       Я почти взвыл. Он знает! И давно играет со мной, наслаждаясь тем, как я извиваюсь, словно уж на раскалённой сковородке.       Моя тень, прятавшаяся под ногами, вибрирующей струной потянулась к столу, распуская лапы — ей тоже не терпелось. Она дотянулась бы, не пришпиль я её каблуками со всей силы. Жар вернулся и сжигал меня, тело задыхалось в лихорадке.       Босс выдрал из себя руку с влажным хлюпаньем и самым кончиком языка облизнул мокрые пальцы — интимно, почти украдкой.       — С этим надо что-то делать, ты весь горишь. И так напряжён! Тебе надо отвести душу, птенчик. — Тоном бордельной мамаши, заигрывающей с клиентом, закудахтал Валентино, и только его пронзительный взгляд, полный хищного непристойного интереса, самую малость портил картину. — Я всегда решаю твои проблемы. Да, кексик?       — Всегда. — Эхом откликнулся я.       Валентино поднялся. И выдохнул розовый дым. Теперь он не поднялся вертикально вверх, а тяжело растёкся по столешнице, потоком устремившись ко мне. Я вдыхал его с жадной готовностью — было облегчением купаться в этом знакомом уютном мареве, когда изнутри меня слизывала другая волна, грозящая обглодать до костей и выплюнуть голый остов на песок.       Он повёл плечами, и плащ раскололся пополам, выпустив его наружу, как кокон — бабочку. Я подпустил слюну, смазку и желудочный сок одновременно — настолько вкусно он выглядел. Тело в боди, роскошно облегающем очертания мышц и члена. Длинные перчатки и бесконечные сухопарые ноги, затянутые в ажурную лайкру. Он лишал меня дыхания.       Расслабленной, чуть вихляющей походкой, полной уверенности и превосходства, он вышел из-за стола и замер в задумчивости.       Когда-то он этого стеснялся. Потом эпатировал публику налево и направо. Теперь в этом был весь он, и мне хотелось вылизать блестящие носки его сапожков и на клочки изорвать тончайшую ткань на бёдрах, чтобы словно тушью нарисованный узор на сиреневой плоти перестал отпечатываться на сетчатке.       — Грудью на стол. — Скучающе приказал он.       Столешница рабочего стола показалась мне высоковатой, так что я повернулся к круглому столику для напитков, притулившемуся рядом, и задвигался плавно, изгибая свою длинную, одаренную лишними позвонками спину. Я наклонялся, пока не расплющил пушок на груди по поверхности, пока до треска не натянулись задние мышцы ног, и колени не готовы были вывернуться в обратную сторону от напряжения.       Нижние руки скользнули под подол и приспустили бельё, уже неспособное вместить отяжелевший член. Ноги тесно сдвинулись, не давая ему миновать ляжки и ванькой-встанькой подскочить к животу.       Средние руки растянули и приподняли юбки — ровно настолько, чтобы приоткрыть отличный вид. Вытянув верхнюю пару рук вперёд и сведя вместе запястья, я спрятал между ними лицо — и замер неподвижно в этом странном слиянии низкого поклона и книксена, только ребра мелко ходили под кожей от дыхания.       Не видя, я чувствовал, как Валентино перемещается по комнате, бесшумно сужая и расширяя круги, как акула, ищущая капельку крови в океанских водах.       Дым уже ласкал меня и изнутри, и снаружи — знакомый, дразнящий обоняние. Терпкий, бередящий, томящий едва ощутимыми призрачными прикосновениями. Пульс частил в истоме желания и замирал от тонкой ядовитой примеси страха. Было всегда больно и сладко отдаваться ему — каждым движением.       Что-то внутри отстранённо пожалело, что я не влез в сапоги с самыми высокими платформами, потому что знало — ему будет низковато. Ему придется или согнуть колени, или поднять меня в воздух. Прижав к себе. Вцепившись в тело четырьмя руками. Вдавив острые когти глубоко под кожу. От сводящего с ума предвкушения закружилась голова, и сердца заколотились как бешеные, пытаясь вырваться из грудной клетки.       Замерев, я ждал его решения в безмолвии. Отличная поза для молитвы — распластавшись по столу, с оголённой торчащей кверху задницей! И я принялся молиться — так, как никогда не делал при жизни, так, как был способен, пусть всего лишь словами засевшей в голове песенки:       Daddy, do it, oh, just do it       Daddy, do it, please let me see       Do it, please just do it, daddy       Do it, do it, drivin' me crazy!       Припев крутился и крутился, замедляясь и ускоряясь. Этими же словами я буду поощрять его вслух, когда он за меня возьмётся.       Промедление затягивалось, и страшно было ждать вот так, не зная, что у него в голове. Мошонка сжалась, будто её уже скрутили чужие жадные пальцы. Я боялся острой шпильки, рвущей плоть, или тлеющей сигареты, затушенной о мою поясницу. И жаждал, чтобы он придавил мой зад весом налитого члена и пробежался пальцами по свербящей от ожидания коже. Так по-дурацки надеяться на любое прикосновение, любое внимание к себе! Он ходил бесшумно, а, может быть, замер совсем рядом, я слышал только, как в глубине кабинета тикают часы.       — Твой зад всё такой же свежий, как у долбанной принцессы. — Произнёс он где-то совсем рядом, так что ветерок шевельнул шерстинки на затылке. Я не сдержал призывный стон, но тут же заглушил его, ощутив разлившееся в воздухе ревнивое недовольство:       — …но тебе пора меньше жрать.       — Перестану ужинать. — Смиренно согласился я и стыдливо выдохнул, подбираясь ещё сильнее. В Отеле мы и правда устраивали посиделки за столом почти каждый вечер. И, возможно, мои кости перестали выпирать так отчётливо, пытаясь прорвать обтягивающую их кожу — как предпочитал он.       Валентино любил держать своих девочек на грани анорексии. Чтобы на фоне попы с кулачок и осиной талии любой погружающийся в плоть член выглядел толстым и внушительным, чтобы это поднимало самооценку клиентов, чтобы виды крупным и средним планом хорошо смотрелись на экране.       Тишина снова легла между нами, бесконечная, напряжённая и всё же объединяющая. Потом прозвучало:       — Вставай.       Он так ко мне и не притронулся. Я поднялся, лицо пунцовело. Меня что, прокляли, и теперь никто не хочет ко мне прикоснуться? Он ведь жаждал меня там, в холле Отеля. И в подвале казино — я не мог ошибиться.       Пока я заправлял обратно в кружево рвущийся член, он отодвинул кресло от стола и уселся, закинув ногу на ногу, двумя пальцами выдернул окурок и затушил его в пепельнице. Мундштук так и остался вызывающе выписывать загогулины от движений его губ:       — Кажется, я смогу придумать кое-что для тебя быстро. Новая, едва распакованная необъезженная техника. Без выхода в сеть. Ты же обойдешься без глаз старины Вокси? Новые ребятки, неотёсанные и грубоватые, но, уверен, ты с ними управишься. Ничего такого, детка, обычный тройничок. И новое видео, где-нибудь на полчаса — только для домашнего применения. Сделаешь, кексик?       Он смотрел сияющими от удовольствия глазами, прекрасно зная, что не оставил мне выбора. Это кость, которую он соизволил мне бросить. И, в конце концов, если не с ним, то какая разница, с кем?       — Всегда твое решение. — Выдохнул он, дождавшись моего кивка. Будто его дым не принял меня в свои объятия, тревожа и цепляя плоть, как множество лапок роящихся вокруг возбуждённых насекомых!       Он нажал кнопку селектора:       — Эта парочка с претензиями, из Ночных. Они ещё здесь? Пусть их подготовят и сопроводят к Чёрной Вдове. А мастера — быстро запустят и доведут оборудование до ума.       — Да, мистер Валентино.       Он склонил голову, лаская щёку мехами — полным эротизма нежно-страстным кошачьим движением. И замер так, задумавшись. Дым наполнял мои лёгкие, будто внутрь набились бабочки и колибри с мягкими нежными крылышками, и я боялся дышать, чтобы не выпустить их наружу.       Даже сквозь похоть я думал, что это очень важно. Я думал, что это то, ради чего меня посвятили в дела грёбаных посредников — уж явно не для того, чтобы я претендовал на эту роль! Он всегда был так же одержим Похотью, как и я. Она поёт в его уши, как и в мои. Она хочет вернуть его в свои — и в мои — объятия. Не может же он не испытывать сейчас ровным счётом ничего!       Валентино вышел из задумчивости и ещё раз окинул меня внезапно ставшим хищным и оценивающим взглядом. Палец снова нажал на кнопку:       — Отмени мои встречи на остаток дня.       Динамик испуганно пискнул:       — Но мистер Вокс…       — Грёбаный мистер Вокс подождет! — Рявкнул Валентино с крайней степенью раздражения и через мгновение, усмирив своих демонов, добавил уже ледяным тоном, — я сам ему перезвоню, когда найду время.       — Вы с Башкой поссорились? — Осторожно спросил я, когда он отпустил кнопку и устало спрятал все ладони в манто, пеной затопившем плечи и грудь.       — Он пытается сюсюкаться со мной. — Возмутился Валентино. — Вообразил себя всемогущим и слишком умным, детка. Нельзя быть слишком умным, всегда найдётся кто-нибудь поумнее.       Он снова выдержал многозначительную изматывающую паузу, и сейчас не стоило издавать ни звука, чтобы не обратить его гнев на себя.       Наконец Валентино встряхнулся и прищурил глаза, будто пытаясь скрыть, каким знакомо-алым свечением они наливаются. Потом он заворковал, понизив тон:       — Иди, детка. А когда закончишь… Шубка. Что-нибудь леопардовое. И прихвати десяток плетей на свой вкус.       Всё это время я боялся дышать, боялся кончить прямо тут, сходя с ума от всколыхнувшейся надежды, сумасшедшего предвкушения, да просто от его голоса и его близости. И теперь выдавил осипло через разом пересохшее горло:       — Да, папочка. — И резво развернулся на каблуках. Чем скорее все сделаю, тем скорее получу, что хочу — если он не успеет передумать.       — Раскали свою печку хорошенько. — Напутствовал он. — Согреешь меня.       — Спалю тебя дотла!