Тёплые сны

Чертов галстук душил так сильно, что руки то и дело возвращались к нему сами собой, в попытке высвободить меня из сковывающей нормальности костюма. В голове навязчиво играла песня, да, песня, заезженный мотивчик, игравший в каждом уголке столицы, и особенно… ха, как же без этого, в том месте, куда вчера повезло заглянуть. Жду того дня, когда мы снова полюбим друг друга Я ищу улыбку, которую ты потеряла. — Марк, ты готов? Голос матери как никогда отрезвляющий. — Да-да иду. Я никогда не смог бы сказать, что ты мне не нужна Но теперь, что бы я ни делал, не имеет значения. Тук-тук-тук… пальцы отбивают такт. Светлая гостиная, светлой спальни, светлого дворца. Ослепляющее золото и золотая пыль в глаза. Помощники носятся вокруг, словно мой вид и правда имеет значение, будто хоть кто-то здесь различит мой силуэт в тени отца. Ха, в белом замке даже тени белые, и следующие несколько часов я буду отыгрывать эту роль как прирожденный актер. — Ма-арк… Рука привычно разрушила священный порядок прически, выстроенной чуть ли не с линейкой парой глубоко разочарованных во мне служанок. Улыбнувшись самому себе, я в очередной раз вспомнил черную форму Академии. В ней я блистал, я был солнцем и луной на фоне ночного неба, я был звездой, случайно упавшей в любовно принявший ее мрак, а в белом, серебре и золоте растворялся, будто меня и нет. Если бы я писал картины, люди с удивлением искали бы световой камень за рамой. — Разве без меня что-то начнется? Неприлично ссутулившись, я сунул ладони в карманы и нарочито неуклюже поклонился матери. Ее любовь ко мне обязывала опускать голову, ее дремлющая, ненужная теперь уже сила должна была искать подтверждения в каждом жесте подчинения. Я склоняюсь и даю себя одернуть, в очередной раз давая ей позаботиться о моей осанке. — Как был мальчишкой, так и остался. Тонкие пальцы, спрятанные в перчатки из кружев, мягко коснулись моей головы и легонько ударили по предплечью. Выпрямившись, словно манекен на витрине, я невольно дохнул на белесую макушку, едва не сдув тонкие нити кристаллов. Каждый, готов поспорить, стоит как дом в приличном районе столицы, а платье… о это платье. Им занимались не меньше года десятки швей и вязальщиц, чтобы мама вышла в нем на один единственный вечер. — Веди себя прилично, милый. Не подведи отца. — Так точно. Выбившиеся пряди прически вернулись в задуманное слугами положение. Не дав себе поморщиться, я пообещал себе это вновь исправить, от чрезмерной опрятности под кожей словно бегали муравьи. Мама поняла всё, как бы я не старался скрыть чувства. — Не ершись. Мы тебя не задержим надолго. — Юбилей празднуется три дня. День во дворце с знатью, день во дворце Кельвина, день на площади перед главной церковью, чтобы архиепископ мог благословить короля еще на шестьдесят лет долгой процветающей жизни. — Тебе не обязательно все три дня быть с нами. — Правда? — Всё как ты хочешь. Он сам не планировал три дня отмечать. Тон матери неуловимо изменился. Вероятно, отец увиливал от празднований не потому что хотел подольше побыть с семьей. Снова будет копаться в документах и пытаться исправить результат правления поколений до него. Будто это как-то исправит надвигающуюся угрозу. — Если хочешь, я побуду с тобой, мам. — Не нужно, тебе безопаснее держаться подальше от столицы и не увиливать от учебы. Я знаю о том, что ты порой дуришь с друзьями, развлекайся, пока есть время. Как только обучение закончится, тебе придется во всем помогать отцу здесь. Короче говоря, взять и на свои плечи все застарелые разбирательства. Мне уже везет пересматривать самые древние и бесполезные законы летом, сидя в кабинете и выписывая причины, почему нам больше не пригодятся браки по доверенности от мертвых людей. Украденная на мгновение, ты не сможешь выжить. Молча покивав, я рассеянно брел за матерью по длинному коридору, полному белых цветов. Их словно вылепили из фарфора, вырезали из мертвого камня, выстроили здесь цвести без запаха, безжизненной помпезной красотой смущая моё сознание. Хотел бы я что-то подобное сделать сам, настоящей скульптурой, настоящим образом застывшим в веках. Или мне нужна фальшивая бумажка с чужой подписью и сговорчивый юрист. Или рассудок, чтобы понять, что ни то, ни другое человека не вернет. Сугубо взрослая вера в силу печати на документах не воскрешает мертвецов. — О чем задумался? Взгляд матери внимательный, цепкий, будто ее пальчики вот-вот вцепятся и вынут всё моё нутро, кишащее сомнениями, как постыдные рисунки под кроватью в спальне. — О цветах, мне кажется, тут не хватает маков. Удивленно подняв брови, она повернулась к ближайшей вазе, заполненной традиционными розами и лилиями. Пожав плечами, мама растерянно протянула. — Белых? Мне кажется, у них не бывает чистого цвета. В Академии я бросал семена красных, чтобы последние следы крови не исчезали с земли насовсем. Гани застал это и, как ни странно, поддерживал цветы даже тщательнее меня. Единственное, что связывало общую скорбь, будто он и не скорбел вовсе. Замкнулся в себе, делает вид, что он такой весь из себя взрослый и ответственный дяденька, хотя стоит на той же ступени, что и я, упрямо назначая дополнительные отработки каждому, кто заикнется о слухах из бурного прошлого. Некоторые имена под строжайшим запретом в стенах Академии. Некоторые темы поднимать запрещено. За оброненное не к случаю южанин, вероятно, загремишь на день в помощь к восьмирукой ткачихе в подвал, шьющей особенные накидки для учеников. — Приветствуем святую и наследника Целестии! — Малые солнца Солара! — Будущее страны! Стоило перешагнуть порог зала, пропитанного благоговением толпы, голова отключилась, она и не нужна, чтобы отвечать на однотипные обращения, пожелания и вопросы. Если бы не приходилось следовать за матерью, я бы даже мог поспать, стоя в углу, незаметно прислонившись к колонне и продолжая послушно кивать в такт чьей-то болтовне, но, пока не пройдут с приветствиями самые важные гости, покоя мне не будет. — Вы в хорошем здравии, принц? — Да-да, спасибо. — Как вам обучение, принц? — Спасибо, неплохо. — Уже выбрали себе невесту? — Нет, сп… — Хотите, я познакомлю вас с дочерью? — Спасибо, нет… — Моё почтение королевской семье! — Спасибо. Лица перед глазами размывались, не успевая сформироваться во что-то чёткое, словно листаешь фотоальбом, ни на чём не останавливаясь. Бесконечные господа, яркие дамы, одна другой краше, неуловимо схожие друг с другом, словно утерянные некогда сестры. Неумолимая тоска и желание занять чем-то руки, уставший разум и суетной ворох мыслей. В наступившем затишье губы двигаются почти беззвучно, сами по себе. — Ты напоминаешь о себе только для того, чтобы сказать, что ты ушла… Ты напоминаешь о себе только для того, чтобы сказать, что ты ушла… — Мы ладим как дом в огне. Лихо перепрыгнув строчку, парень, не дожидаясь приглашения, схватил меня за руку и крепко пожал, припрятав что-то в ладони. В смятении я едва не отступил, но приветствие кончилось так же неожиданно, как и началось, пальцы машинально припрятали находку в карман. — Дон? Что ты там удумал? Что ты притащил? Довольная рожа Донатана Шоу расплылась в широкой, щедрой улыбке. Северянин никогда не отличался манерами, замещая их почти непробиваемой уверенностью в том, что деньги и связи отца компенсируют невзрачную внешность, скверный характер и отсутствие талантов. И в целом, он был прав. — Подарок от целестинской знати, считай, скинулись, чтобы ты не скучал на празднике. — Ты шутишь? Предлагаешь сейчас попробовать что у тебя там? — Не-ет, сейчас ни в коем случае, хотя я бы на это посмотрел. Просто если местный бомонд тебе окончательно надоест, вылей это в стакан. Три капли скрасят даже самый светский вечер. Боязливо опустив взгляд, я проверил, что мелкий пузырек незаметен в кармане. В глаза бросились отвратительно почерневшие лунки ногтей сверстника. — Это что за хрень? — Да не обращай внимания, приболел. А ты попробуй, штука дорогая и редкая, но все, кого знаю, остались довольны. Лучше бы выбрал что-то существеннее сраного веселящего зелья, такими балуются алхимики на первых курсах, пока не поймут, что рецепт в учебнике недостоверен, и какая-то из трав намеренно вызывает у них рвоту, сводя эффект лекарства на нет. В Сомне, конечно, такого не бывает, но не то, чтобы я переживал по этому поводу. — Ну спасибо. — Если надо будет еще, пришли открытку, с деньгами есстессна, в подарок только первая порция. — Да-да, я понял. — И не жадничай, иначе не проспишься. Или желудок откажет. — Да, ясно-ясно. Оживившись, Шоу выправился, приняв вид почти что приличествующий знатному отпрыску, и, глянув мне за плечо, с готовностью выпалил: — Долгих лет жизни, ваше величество! Ощутив приближение отца, я и сам подобрался, просто на всякий случай, запрещая себе касаться кармана. Не стоит привлекать внимание. — Благодарю, Донатан. Сегодня ты без отца? — Он приболел немного, но послал подарок. — Надеюсь, он быстро поправится. Кивнув Дону, отец быстро отвлекся на подошедшего слугу, позволив парню улизнуть. Чутье, коему я доверял почти безгранично, вторило, что отец и сын в семействе Шоу должны болеть одним и тем же. Совпадение ли это? Не думаю. Вероятно, они оба ввязались в проблемы, вероятно, мы скоро услышим о новом скандале, вероятно, за этим скрывается намного больше. Больше, чем можно представить, и больше, чем просто слухи о пропавшей монахине в доме Шоу и сбежавшей оттуда девушке при пожаре. Хватит ли денег северному покровителю церкви, чтобы заткнуть все глотки? Хватит ли влияния? Мысли вновь вернулись к пузырьку в кармане. Дивный шепот грез обещал отринуть всю эту целестинскую чушь. Хотелось сбежать, хотелось отмыться от здешней грязи, она, словно земля под ногтями, забивала голову, мешая думать о том, что действительно важно. Бессмысленные сплетни и фарс вместо чистых и откровенных желаний, вместо прямоты, вместо разговора вслух. Здесь осуждают чужие прихоти, испытывая ярую потребность в них. Мы ладим как дом в огне. — Уже уходишь, Марк? Оборачиваясь назад, я вижу отца в проеме портальной комнаты. Праздник уже давно прошел, прошло и утро после него, вино выпито, еда съедена, подарки раскрыты. — Меня манит учеба. Улыбаюсь весело, глуповато, поддерживая легкомысленный образ. Никто же в здравом уме не поверит, что я так предан урокам. — Я знаю, тебе тяжело дается жизнь на две страны, остался лишь год, но, если хочешь, мы можем договориться, и ты проведешь его здесь, вместе с нами. Больше не придется разрываться. Твердая рука легла на моё плечо. На миг отчаянно захотелось позвать мать, чтобы она вместо меня объяснила, что на самом деле происходит со мной. Проблема не в том, что я чувствую себя чужаком в Целестии, а в том, что здесь меня ждут лишь бесконечные правила, а там, в Академии, полная свобода. «Знаю о том, что ты порой дуришь с друзьями, развлекайся, пока есть время.» Готов поспорить, ты когда-то сама была такой, свободной и дурной, как я сейчас. — Я скучаю по тебе, пап, правда, скучаю, но думаю, что нужно пройти этот путь до конца самому. Снова улыбка, но уже более неловкая, словно отец смог меня раскусить. Теплые родительские объятья, поддерживающий взгляд и короткое напутствие. Почти всё мимо ушей, пока я вновь не встаю в портал и не ощущаю, как завтрак поднимается к гортани. Короткая вспышка, кандалы обязательств спадают. Достав из кармана пузырек в темном стекле, я, не дожидаясь вечера, иду к знакомым, лишь одним своим диким видом обещая им вечер, который запомнится надолго. Мне нужно подтверждение свободы, мне нужна ее квинтэссенция, мне нужно чистое, неразбавленное безумие, звенящее в голове и захватывающее дух. Владелец местного постоялого двора в порту смотрит на меня выпуклыми белесыми глазами беззлобно, но с нескрываемым отвращением. Рыболюд встречал меня не раз, и каждый мы прощались проклятиями и самым мерзкими эпитетами в сторону друг друга, совершенно искренне и честно, но у него всегда находилось место для вечеринки, а у меня пара золотых в бездонный хозяйский карман. — Целестинский выродок. — Жабья отрыжка. — Чего ты хочешь, молокосос?! — Комнату с отдельным входом в твоей склизкой богадельне. Чтоб пол не прилипал к ногам, и было поменьше соседей. — А пососать не завернуть? — Подбери сопли и давай за работу, иначе я найду дыру получше. На почти чистый прилавок выкладываю плату, монет даже больше, чем обычно, и я надеюсь, что нас действительно никто не будет тревожить на протяжении вечера. В Сомне, как и в Целестии, любят деньги, даже возможно больше, чем светлая знать, но не для щегольства перед гордыней оппонента, а покупая доверие у тех, с кем иначе не сведет судьба. Звонкая монета пленит рыболюдов, им плевать на шелковый пиджак на плечах или принадлежность к королевской крови, им не важно, что я собираюсь делать в дерьмовом райончике, пропахшем рыбой и гнилью. Всё, что их волнует, это цена за то, чтобы я при желании разнес это местечко. — До завтра? Влажные веки дрожали, обрамляя не по размеру разбухшие яблоки глаз. Полные губы звучно шлепали друг о друга. — До полудня. — Хм… — Только не говори, что эта помойка еще кому-то нужна. Толстые брови двумя жирными гусеницами сошлись на переносице расплывающегося лица. Всхрапнув, рыболюд хлопнул мокрой ладонью по стойке и стянул с нее монеты. — В воду ничего не бросать. Любое тело, упавшее туда, пойдет на корм. — Договорились. Девушка с характерными чертами внешности отца встретила меня у выхода и проводила в самый конец старого почерневшего от времени корпуса, обитого измочаленными временем досками когда-то зеленого цвета. Здесь, за короткой лестницей, выходящей в сторону залива и короткого деревянного пирса, мне показали небольшое, относительно опрятное помещение с минимальным набором мебели. Самое главное, тут был стол и пара-тройка стульев с кроватью. — Благодарю, мисс. Позволив себе чуть поклониться юной особе, я не без удовольствия заметил, как на еще человеческом и довольно миловидном лице расцвел румянец. Совсем скоро отголоски этой красоты угаснут насовсем под влиянием крови, но пока неискушенная вниманием дева казалась очень даже ничего по местным меркам. Аккуратно бросив ей в карман еще пару монет, я мягко коснулся ее руки. — Если найдется еще пара стульев, я буду крайне благодарен, милая леди. — Я… я посмотрю. Потупив взгляд, она сильнее зарделась и, нервно потеребив прядь волос, исчезла за дверью. Всего через пару минут в снятой комнате появились еще три стула, а еще через полчаса — первые гости, добравшиеся ко мне, звеня бутылками. Закусок традиционно было мало, да и не в них было дело, зато алкоголь блистал разнообразием. Ребята знали, что я возмещу любые траты, но, как и в любой глуши, имели запас собственных рецептов, тащили из дома всё, что родители не хватятся сразу, а гости из Тирио и вовсе имели вполне честный запас, переданный родственниками в благих целях. Здоровяк, одним своим видом подавлявший желание спорить с ним, скинул меховой плащ на постель и любовно, по одной, выставил на стол бутылки грюта, даже запертые, пахнувшие полынью, медом и пряностями. Ни разу не видел его в иной форме, но благодаря любви к меду для нас он мог быть лишь Медведем, даже если реальный вид был иным. Рядом, на другой край, мутные белесые бутылки поставила дочь очередной ведьмы. Зная, что займет место матери, она жила без страха и упрека, не боясь неприятностей и позволяя себе больше, чем могут другие. Бражка тоже входила в число таких дозволенностей. За ними, с парой бутылок покупного пива и только для себя, подтянулась бритоголовая зарчанка. Почти единолично заняв место на постели, она раскинула полы накидки и закурила, ленно наблюдая за остальными. Веселье и танцы ее интересовали меньше, чем возможность вытянуть пару человек из толпы и начать с ними беседу о чем угодно. Костяк моих вечеринок собран, остальные почти не имели значения, набиваясь в комнату волей случая, через сплетни и слухи от других ребят. — Празднуем день рождения твоего отца или есть другой повод? Выдохнув мне в лицо сгусток ароматного дыма, Айша откинулась на подушки, позволив лечь рядом. Забрав тонкую длинную трубку из ее рук, я не постеснялся сделать затяжку. — Отмечаю своё возвращение к цивилизации и хочу попробовать одну мелочь. — Мелочь у тебя в штанах? Я в это не вписывалась. — Ой, да иди ты, глянь, — вынув из кармана невзрачный пузырек со странной гравировкой, будто в виде змеиной кожи, я вновь присмотрелся к жидкости внутри. — Говорят, это скрасит любой вечер. — Прямо как когда ты половину комнаты залил содержимым желудка? Трубка почти незаметно перекочевала в руку Ведьме и, спустя еще одно дымное облако, вновь вернулась к хозяйке. Повернувшись к Айше, я погладил ее по щеке: — Я надеюсь, что нет, но ты же подержишь мне волосы? — Выгоню на улицу и оставлю в ближайшей канаве. — Моя хорошая. Чужая ладонь болезненно шлепнула по лбу. Отобрав трубку, я наспех чмокнул Айшу в губы и подскочил с кровати, получив напоследок подзатыльник. Смесь трав с табаком оставили на языке странное сочетание вкусов, утягивая сознание ближе к грезам. Сделав еще одну затяжку, я неотрывно смотрел, как зарчанка возмущенно пыхтит и, погладив резьбу на трубке, с улыбкой покивал. — Потрясающе, может, подаришь мне ее? Мне недоставало такой штучки. — В башке твоей штучка, дай сюда. Протянув ладонь, Айша сверлила меня взглядом. Позволив себе еще одну глупость, я наклонился и лизнул ее руку, прежде чем вернуть трубку. Острые ногти просвистели почти перед носом, благо, ноги быстро унесли достаточно далеко от кровати. — Ах ты! Ходд, ударь его! За меня, я прошу. Медведь с растерянным видом развернулся от стола и, бросив взгляд на нас обоих, поднял бровь. — Его величество дурить изволит? — Да я же еще не начинал. — Ну-ну, — от Ходда послышался чуть шипящий звук открываемой бутылки, поймав меня, оборотень тут же всучил ее мне. — Держите-ка, попробуй, дикий мед, тысячелистник, ягоды можжевельника. Отец сказал, девчонкам не давать, а между собой разделить. Для дела так сказать. — Боги, опять он что-то придумал. Отец Медведя знатный медовар, но уж больно сильно отличается действие трав на оборотней и на людей типа меня. — Ты попробуй-попробуй. Не пожалеешь. — Хорошо, только если ты не против, у меня есть собственная добавка. Заранее понимая, какую ошибку совершаю, я зубами снял пробку с пузырька и накапал в бутылку три капли прозрачной жидкости, вязкой, как кисель. Понюхав ее, Ходд поморщился. — Что это за хрень? Ты хоть в курсе, что это такое? — Подарок от друга, это самое главное. — Пахнет скверно, гадами. — Ну твое здоровье. Отпив несколько глотков медовухи, я довольно выдохнул, ощущая, как привкус табака стирается сладостью меда. Пряности чуть пощипывали язык, имбирь давал в нос, но так было даже интереснее. На миг в голове пролетела мысль о том, что было бы, встреть я Софи прямо сейчас, здесь, но толика разума отмела ее. С чего бы ей оказаться в душном притоне спустя десять лет после исчезновения? Крышка переносного проигрывателя хлопнула у окна. Новенькие пришедшие оставили свой алкоголь на столе. Кто-то заиграл в такт невнятной мелодии. Запотевшие окна распахнулись. Кто-то слегка толкнул меня в бок и всучил новую трубку со сладковатым табаком. Затянувшись, я запоздало констатировал, что вкус у грюта был какой-то уж совсем непривычный. Жар поднялся от солнечного сплетения к щекам, призывая фальшивое смятение. Бред, какой же бред эта ваша увеселительная добавка. Так тошно мне давно не было. — Эй, Марк, присядь, отдохни. Сунувшись передо мной, Рейвен положила руки на плечи, и я на машинально обнял ее за талию, уткнувшись в черноту волос. Ничего серьезного, ничего особенного, просто желание напомнить себе о том, что действительно важно. Она заставила меня съесть что-то соленое, что-то сытное, давая мне еду с ладони, как щенку. — Если ты еще раз будешь пить на голодный желудок, я отведу тебя к матери и представлю как своего жениха. — Я протрезвею раньше, чем ты привезешь меня в Унэю. — Можем проверить. Узнаешь, что такое настоящая вечеринка в городе лютни и танца. Ее губы коснулись моего уха, инстинкт самосохранения завопил, заглушая музыку. Нужно было вернуться к Айше или Ходду до того, как эта ведьма затащит меня в туалет или куда похуже. Шаловливые пальцы уже блуждали где-то под моей рубашкой, в горле пересохло. — Я проникаю в зеркала Твоей пылающей души. Шепот, подпевающий песне мурашками, пробегает под кожей разрядами молний. Я отпиваю еще несколько глотков из бутылки, попутно вывернувшись из объятий Рейвен якобы в танец. Музыка становится громче, заглушая собственные мысли. Вкус грюта уже не кажется таким неприятным, наоборот, я неуловимо для себя допиваю всю бутылку и только чудом добираюсь до постели, падая рядом с Айшей. Ее рука заботливо расстегивает первые пуговицы моей рубашки. — Боги, Марк, ты уже так надрался? — Это всё чертов грют. Прикрыв глаза, я ощущаю, как губ касается трубка зарчанки. Впившись в нее, как в спасительный круг, я сделал сразу три вдоха, пока не закружилась голова. — Ты меня так без трав оставишь. — Я заплачу. — Это твоя любимая фраза, сразу после: папа, дай денег. Болезненный укол, как ни крути, но мне вдруг стало смешно. Рот сам по себе вытянулся в улыбке, музыка гулко отдавалась в груди в такт сердца. Открыв глаза, я обнаружил, что мир вокруг неуловимо исказился, будто каждая его часть в одночасье стала лучше. — Айша. — М? — Ты не поверишь. — Что? Над головой проплыло плотное облако дыма. Коснувшись его, я с удивлением осмотрел собственные руки. — Мне хорошо. — Никогда такого не было. Саркастичный тон предполагал, что я уже говорил подобное и не раз, но ТАК хорошо, мне действительно впервые. Не желая спорить с подругой, я поднялся и стянул ненавистную рубашку, сковывающую движение. — Если примешься снимать штаны, мне придется позвать Ходда. — Нет-нет, просто всё лишнее, жутко неудобно, просто отвратительно. — Да ты что. Вытряхнув содержимое трубки в специальный кисет, Айша заправила ее по-новой, элегантно поправив накидку на бедре. В неровном свете свечей на окнах, вытянувшись на подушках, она выглядела как самая изысканная муза для художника. Не хватало только фона поярче или узоров… узоры… Отдайся целиком волей Путь наружу сами закроем. Допив последние капли грюта, я вновь двинулся к столу и выудил новую бутылку, также добавив в нее подарок из Целестии. В голове что-то вертелось, что-то знакомое, будто я почти что мог вспомнить забытый мотив, песню или стих, или вообще, может, историю. Каждый глоток меня приближал к тайному знанию. — Эй, принц, тебе не много ли разом? Крепкая лапа Ходда сомкнулась на моем плече. Кажется, его знатно удивил мой вид, но это было неважно, ничего не было важно, кроме новой идеи. — Хот! Ходд! Послушай, послушай меня. Слышишь? Я тут кое-что понял. — Что? — Кое-что важное. — Чего ты блять понял? Склонившись ко мне, оборотень своей тушей оттеснил окружающих, стараясь расслышать всё, что я пытаюсь донести. Собрав в легкие воздух, я чуть не взорвался от восторга, только представив, что действительно могу провернуть это. — Косы! Мне нужны косы! — Ты рехнулся?! — И… и рисунок х… хной рисунок на теле, чтобы менять его по-настроению! — Ты чертов принц чертовой Целестии, парень! Какая к черту хна?! — Коричневая, чтобы красиво сочеталась с загаром! Вытянув руки, я показал Ходду будущий холст, потрясая ими так, словно узор каким-то чудом должен был появиться вот-вот, прям вот сейчас. Тряхнув меня за плечо, оборотень повысил голос перекрикивая музыку. — Ты бл… ты маленький бледный говнюк, живущий в стране, где солнце появляется на месяц в году! Откуда ты возьмешь загар?! — Это неважно! — Нет?! — Вообще нет! Главное… главное, я буду на волне с собой! — Ты дурак? Вопрос, вероятно, резонный, но большая часть моего сознания говорила, что ТАК НАДО. Я наконец-то знал, что правильно, каким должен быть, каким всегда обязан был. От осознания истины захотелось смеяться. Сердце защекотало, тело пустилось в пляс, толкаясь с людьми в ставшей тесной комнате. Еще несколько глотков грюта сделали меня самым счастливым человеком на свете, я готов был в этом поклясться и поставить на это всю жизнь. Ни одно создание на свете не знало себя так хорошо, как я. — Грёзы в голове кричат Внутри наперебой! Под ребрами взорвалась сверхновая, удушающе ярко вспыхнув и ослепив все остальные чувства безумной, почти сумасшедшей радостью, от которой хотелось орать во весь голос. Стоять на месте невыносимо, танец забирал лишь крошечную часть той энергии, что рвалась изнутри. Всё дерьмо, произошедшее до этого момента, перестало существовать просто потому что. В бесконечной блаженной агонии пальцы схватили кого-то рядом, чтобы удержаться на ногах. Чужие губы скользнули по моим, сладкий привкус, пьянящее забытье. Мы сталкиваемся у стены, чтобы горячая ладонь забралась под ремень, рот скользит от лица к шее и ниже, щедро сыпя поцелуи на оголенную кожу. Отлетай, я с тобой Вдохи таят в разнобой Ширинка сдается без боя, я совсем не против, но толпа совсем рядом, пускай люди и слишком заняты собой. — Сюда… Язык почти не слушается, но это и не страшно, не мне им работать. Слепо шагнув в темноту ванной, я вновь нашариваю рукой стену и чувствую, как холод коварно обжег спину. Настроение пошатнулось, идея почти что кажется безумной, но меня снова целуют, так глубоко и желанно, как я только мог представить. Дыхание сбивается, меня вновь бросает в жар. Кто-то опускается передо мной на колени и, отметив дорожкой любви торс, касается губами паха. Только сейчас я понимаю, что Ходд не врал, грют работает просто отлично. Чужие пальцы оттягивают край одежды, позволив плоти скользнуть в чей-то рот. Новая волна эйфории прокатилась по телу, едва позволив устоять на ногах. Для кого-то я стал самым сладким леденцом на свете. Я задыхаюсь в эйфории Ты подарен мне судьбой Музыка всё еще оглушающе гремит, пусть дверь и закрыта, к счастью, шум заглушил стоны, заглушил чмокающие звуки, заглушил звяканье ремня, каждый раз когда я оказывался слишком глубоко в чьей-то глотке. — Боги… Хотелось остаться здесь и сейчас навсегда, ничего не менять, всё и так было идеально. Так идеально, что я сам не мог представить. — Пожалуйста, еще… еще немного… Прерывать это свершившееся чудо не хотелось, хотя я оказался слишком пьян, чтобы заставить тело подчиняться, оно пульсировало в такт бьющей в висках крови. Жаждущие руки сжимали то бедра, то ягодицы, пытаясь объять лучшие мои стороны. — Осторожно… Сложно сказать, прошла вечность или всего пара минут, но момент счастья закончился, наполнив чужой рот. В благодарность за разделенную со мной эйфорию я склонился и вновь впился в опухшие губы. Пальцы машинально убрали непотребство, застегнув ширинку и оставив пояс болтаться, на него просто не хватило сил. — Спасибо… правда… В ванной стало почти нечеловечески душно, толкнув двери, я вышел к толпе и, как ни странно, там смог сделать полноценный вдох. Песня заколачивала гвозди в виски, я не мог не напевать, глаза не различали лиц, но с этим в размытом тумане сливающихся в единое тел начали проступать знакомые черты. — Марк! Кто-то звал меня, но я не был в состоянии ответить, мышцы окаменели, не давая мне двинуться. Голос показался отвратительно близок, я слышал его раньше тысячи раз, хотя не смог бы сказать, чей он даже с клинком у шеи. Среди дымки яснее показалась чья-то фигура. — Ма-арк! Айша? Рейвен? Ходд? Нет, он определенно женский, но память отказывала, имя будто выворачивалось из серых извилин. Стало так жарко, словно на солнцепеке. Кто-то смотрел на меня из толпы. — Ма-а-арк! Такая глупость, я вновь обладаю столькими знаниями, но не могу воскресить одно единственное имя, будто на него был наложен строжайший секрет. Среди мельтешащей мазни перед глазами вдруг вырисовался единый образ девушки в серебряных эльфийских доспехах. Длинный светлый хвост развевался на несуществующем ветру, строгий взгляд приковал меня к месту. Руки четким, отработанным жестом натянули невидимую тетиву лука. По коже пробежал холодок. — Ма-арк! Голос разрывался, пытаясь предупредить угрозу, но я заметил ее слишком поздно, до последнего не веря тому, что вижу. Воительница без тени сомнения целилась в мою грудь. Еще мгновение, и пальцы отпустили тетиву. — Мама? Стрелы вонзились в плоть так больно и неожиданно, что я смог лишь ошалело схватиться за сердце, беспомощно отступая назад к входной двери. Влага скользила под пальцами, ноги едва держали. Я не мог отвести взгляда от матери, воинственно поднявшей свой лук снова. Сознание отчаянно кричало, вторя неведомой защитнице. Она не могла… она не могла… она не может меня убить… Но она уже. Руки задрожали как в лихорадке, дыхание выбило, попятившись, я не глядя вышел на крыльцо, глупо понадеявшись, что дверь разделит меня и убийцу, но она шагнула следом. Жизнь утекала из меня по капле, далеко не убежишь, не спрячешься, деваться некуда. Латные перчатки сверкнули от искрящейся магии в луке. Гордыня набирала силы. Нет… нет… Под обувью жалобно скрипнули доски, пирс стал моим последним пристанищем перед неминуемой смертью. Добравшись до самого края, я ощутил, как мир закончился коротким обрывом в воду. Больше пути нет. Вскинув голову в последний раз, я проследил, как на бесстрастном лице хмуро сошлись брови, губы поджались, и пальцы вновь отпустили невидимую тетиву. Новый удар магических стрел сбросил меня с пирса, скрыв в темной глубине залива. Резкий удар по солнечному сплетению заставил меня выгнуться и опорожнить желудок, судорожно сжавшись в болезненный ком. Тело прошибла адская боль, шум крови в ушах застилал иные звуки. До безумия хотелось кричать, ругаться, выть, но рот забивало съеденное и выпитое за вечер. — Каким нужно быть идиотом, чтобы так набраться! С взявшимся из ниоткуда голосом хотелось спорить, но только до того момента, как я узнал его владельца. — Глупый бестолковый мальчишка. И это гордость Целестии? — Р-ректор… За мутной пеленой перед глазами показалось сразу несколько мрачных теней в скудном свете фонарей. Из них самыми понятными были фигуры хозяина ночлежки и его промокшей до нитки дочери, она жалась к отцу, прикрывая прилипшее к груди платье, и с истинным состраданием смотрела на меня. Последнее, что я помню, это холодные воды над головой. Неужели именно она спасла, но… Ладонь шлепнула по месту, куда угодили стрелы. Голая влажная кожа и ни единой раны, хотя, готов поклясться, я ощущал попадание каждой из стрел, я чувствовал, как их ледяные наконечники вспарывают плоть. — Я жив? — Марк! Ты слышишь меня? Настойчивый голос сверлил уши. Чья-то рука дернула голову выше, заставляя посмотреть на ректора Академии. За его спиной показались три моих друга: растерянный и мрачный Ходд, плачущая Рейвен и мертвенно бледная Айша. И музыка уже не играет. — Придется экстренно отправить его в больницу или вовсе в портал домой, он вообще не понимает, что происходит. — Нет! Нет… не домой… Голос дал петуха, горло будто бы разом проглотило несколько булавок, застрявших где-то в глотке. На лице Ганима на секунду показалось облегчение, почти сразу же сменившееся на новый виток гнева. — Ты бы видел себя. Как можно было докатиться до такого? — Простите… Вытянув руку, я попытался опереться на плечо ректора, но тот, словно ужаленный, схватил ее и поднес к свету. На дрожащих в треморе пальцах виднелись темные пятна. — Яд! Марк, ты издеваешься?! Ты притащил в Академию эту дрянь?! — Что? — Что ты пил сегодня? — Грют… пару бутылок всего. — А с ним? Что ты добавлял туда? Беспомощно открыв рот, я не смог выдавить из себя и слова. Понятия не имею, что мне дал Шоу, да и если бы знал, то в детской попытке защититься всё равно промолчал бы, притворившись дурачком. Глупый, но рабочий способ. — Я не смогу промолчать об этом перед твоим отцом. — Н-не надо! — Марк, ты погубишь себя, если тебя не лечить. Яд нарки выжжет из тебя всё живое, с этим нужно что-то делать, я не возьму ответственность за твою смерть. Название добавки показалось знакомым, но не настолько, чтобы я мог рассказать хотя бы о действии. Гани скорбно нахмурился и, заметив, что я весь дрожу, снял пальто, накрыв мои плечи. Только тогда я понял, что холод пронизывал все мое тело, даже кости, от этого я трясся как умалишенный и не мог даже встать на ноги, оставшись сидеть на коленях. Отец будет бесконечно разочарован, увидев меня таким. Над головой, послышался голос Айши. — Господин ректор! Мне… мне кажется, он не знал о такой опасности. Как его друзья мы можем сказать вам точно, что Марк принял яд впервые, он говорил это подарок друга из Целестии, видимо, его передали на празднике. — Разве это что-то меняет? — Мы проследим, чтобы такого не повторилось, клянусь, мы будем смотреть в оба. Сжав в руках свою накидку, пропахшую алкоголем и табаком Айши, Ходд тоже выступил вперед и прикрыл меня, едва не прибив к земле тяжестью меха. — Я запомнил запах этой дряни, клянусь, если подобное повторится, я сразу сообщу вам. Скептично посмотрев на моих друзей, Гани дал опереться на себя. — Предлагаете доверить жизнь наследного принца трем студентам? — Мы… мы будем стараться. Последний год, остался не так уж много. — Если это не первый его раз… Стиснув ладонь ректора, я с жаром обратил его внимание на себя: — Первый! — Если нет, то ты можешь и за месяц себя добить. — Я больше не буду, это было ужасно. — Это ты сейчас так говоришь. Пока зависимость дремлет. — Нет-нет-нет, я хочу дожить до возвращения Софи. Я правда не знал, что мне подсунули. Казалось, это просто веселящее снадобье, какими балуются студенты Магистерии. Недовольно скривившись, Ганим тяжело вздохнул и, осмотрев меня, достал из кармана платок, вытерев лицо словно младенцу. На губах и языке осел мерзкий привкус желчи, но даже это было каплей в море моего общего отвратительного состояния. Повернувшись к моим друзьям, он кивнул в сторону улицы. — Садитесь в машину, я довезу вас до общежития. Тихонько всхлипнув, Рейвен хотела что-то сказать, но Ходд, приобняв ее, потянул к выходу с внутреннего двора ночлежки. Айша, задержавшись на мгновение, потрепала мою голову, обнадеживающе улыбнувшись, и тоже двинулась за друзьями, оставив меня наедине с собственным стыдом и единственным человеком, кто был ответственен за мою шкуру в Сомне. С трудом поняв, как меня дотащить до авто, ректор закинул тело на спину, как раненого бойца, и не спеша понес к темному провалу между зданиями. Не в силах помочь ему хоть чем-то, я стыдливо уткнулся в чужое плечо, пытаясь понять, что из увиденного перед падением было настоящим. Голова гудела, по ощущениям меня не меньше часа били ногами, но ран на груди не было, и я не истекал кровью. Получается, видение о матери было ложным, пускай и выглядело совершенно настоящим и воспринималось как живое. Неожиданно, но мне стало чертовски обидно за то, что в припадке появилась именно Мирра. Неужели даже яд не может дать мне желаемую встречу? — Гани, ты скучаешь по ней? — По ней? Кое-как поправив тушу на спине, ректор обернулся, с сомнением глянув на меня. Готов поспорить, он сейчас решил, что я снова брежу. — Софи. Молю, скажи, что я не один такой. Иногда так тошно, что хочется выть. Раньше хотя бы на вечеринке можно было ненадолго забыться. — Не один, но, в отличие от тебя, я действительно должен был ее защитить, и сделаю это, когда она вернется. А ты… надеюсь, хотя бы не сильно разочаруешь при встрече.