Тёплые сны

Плотнее зарываясь в теплый вязаный шарф, который не так давно ему преподнесла в качестве подарка Дороти, Ганимед не спеша шёл по одной из знакомых до боли улочек Кадата. На ветру, скрипя несмазанными петлями, покачивалась вывеска с румяным кренделем, но сегодня настроение было не на сладкий чай с печеньями, а на нечто более крепкое, оставалось только решить, красное вино или виски. Место ректора хоть и не тяготило, но накладывало множество обязанностей, в круговерти которых среди недели иногда оставалось несколько часов для сна и ни одного для личного отдыха. Выходные же хотелось провести в приятном одиночестве, оставив галдящие классы и брюзжащих преподавателей, считающих его неопытным птенцом, где-то позади. Было невообразимо сложно именно в этом плане: старшие курсы не воспринимали его всерьёз, как и преподаватели, глядящие на него свысока. Однажды кто-то из учащихся принял его за студента, и каково же было удивление этого наглеца, оттолкнувшего с пути ректора, когда мистер Блэквуд провёл у его группы следующую пару по литературе. Посоревноваться бледностью лица от страха он точно мог с трупами в подвале Герберта Уэста. Свернув с этой злополучной улочки, Гани направился в сторону полюбившемуся ему не так давно ресторанчика. Вино там было отменное, стейки готовили вполне неплохо, но в сердце оставались крохотные пирожные, буквально на один укус и такие воздушные, что можно было спокойно съесть десяток за один присест. Тонкий от природы Ганимед не сильно беспокоился за фигуру, наоборот, ему было жизненно необходимо набрать хоть какой-то массы, а с тем, как он иногда забывал поесть, было это весьма проблематично. Оставалось всего ничего, пересечь небольшую площадь, и он окунулся бы в тепло, засел за облюбованным крохотным столиком у окна, и любопытно глазел бы на проходящих мимо людей как кот, который самозабвенно глядит на птиц за окном. — Послушайте! Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда? — раздавалось громогласно посреди площади, и Гани не мог не обернуться, заслышав знакомые строки, которые всего пару дней назад на кружке по поэзии выдал экспромтом один из студентов. И верно, расстегнув форменный китель, видимо, разгорячившись от чтения собственных стихов для незнакомых прохожих, скандировал во весь голос стихи собственного сочинения Кристиан Бейтс, один из студентов старших курсов и завсегдатай литературных сборищ. Между заинтересовавшимися зрителями с вязаной шапкой в руках кружила Лорелейн Гилл и благодарно улыбалась, когда в шапке пропадали парочка монет или небольшого номинала купюры. Не сдержав мученического вздоха, Гани свернул с намеченного пути и направился к своим студентам, нужно было хотя бы узнать, почему два отпрыска обеспеченных семейств решили таким образом подзаработать мелочи. Достав из кармана пару монеток, он дождался, пока Лори подойдёт к нему, и перехватил её за локоть: — Говорят, с утра, на трезвый ум да натощак, читать стихи нельзя никак. Мисс Гилл, что здесь происходит? — любопытно поинтересовался он, кивнув в сторону заметившего его Бейтса. — Мистер Блэквуд, — пухлые губы растянулись в нервной улыбке, она стрельнула глазами в сторону Криса. — Ничего, развлекаемся просто. — Родительского обеспечения уже не хватает? — Гани заглянул в шапку, там было не то чтобы густо. Ценителей специфической поэзии Бейтса на улицах Кадата нашлось немного. — Или опять что-то натворили? — Ничего не натворили, мистер Блэквуд, всё хорошо, — также оценивая заработок, ответил подошедший Крис чуть более уверенно, чем его подруга, почесав бритый почти под ноль затылок. — Я так хочу вам верить и одновременно не могу, мои надежды — бот, волной разбитый, — вздохнул Ганимед, вспоминая все случаи, когда эта троица оказывалась на ковре с выговором у него или у проректора по воспитательной работе, но, светлой макушки последнего участника этой банды не наблюдалось. — Где вы потеряли Ричарда Коутса? Сознавайтесь, я перед вашими родителями отвечаю, чтобы вы все по домам на каникулы вернулись в целости и сохранности. — Он в кафе, ждёт нас, — абсолютно честно ответила девушка, кивнув куда-то в проулок. — Ждёт, чтобы что? — не унимался Ганимед, прекрасно понимая, что это «Послушайте!» здесь неспроста. — Разве свободным творцам запрещено зарабатывать своим творчеством, мистер Блэквуд? Как мне кажется, если бы вы издали томик своих стихов, спрос был бы колоссальный, — методично перекладывая монетки в карман, обворожительно улыбнулся Кристиан. — Как все монархи, лестью упоен. Добро пожаловать в клуб подхалимов, мистер Бейтс, — скривился Ганимед и заметил, как потухло лицо студента напротив. В литературном кружке он не очень давно, а потому ещё не смог понять, что восхвалением творчества, причем таким бесстыдным, преподавателя не проймёшь. — Нам не хватает совсем чуть-чуть, чтобы закрыть счет, — потупив глаза, всё же ответила Лорелейн, комкая в руках многострадальную шапку. — И вы не придумали ничего лучше, чем поразить Кадат своим творчеством? Показывайте, где ваше кафе, будем вызволять вашего друга. Он уже с ума, наверное, сошёл, не сбежали ли вы, оставив его наедине с неоплаченным счётом. Наконец-то застегнув форменный китель, Крис привёл себя в порядок и повёл всех в сторону одного из десятков заведений, которые искренне полюбились студентам, выбирающимся в Кадат по выходным. Небольшие секции, разделённые спинками высоких диванов, создавали атмосферу интимности и особого уюта. Темного дерева столы и стулья теснились в центре зала в таком количестве, что со стороны казалось — весь зал был одной большой галдящей компанией друзей. От этого самого гула улья Гани так хотелось сбежать, что он в итоге снова в него попал. В самом углу изо всех сил высматривал друзей Ричард Коутс, целестинец, это было понятно с одного взгляда по пшеничным крупным кудрям и голубым глазам, от которых во влюбленные обмороки падала уже далеко не одна студентка. — Скажи мне, светлая звезда, куда твой путь? — Мистер Блэквуд, мы ни в чем не виноваты… — Подай мне ваш счёт… — развязывая теплый шарф, Ганимед сел рядом со студентом. — М-мы всё вернём, как только вернёмся в Академию, сразу же, — зачастил Ричи, не совсем понимая, как здесь оказался их преподаватель и почему он за них расплачивается. — Ни в коем случае, ещё я от своих студентов денег не брал. Давайте поступим так, — Гани подвинул к себе меню, оформленное разномастными яркими завитушками. — С вас новые стихи и интересный разговор, с меня закрытие счёта и новые угощения, раз уж из-за вас я поменял свои планы. Крис и Лори переглянулись, но не сказали ничего против, они были не в том положении, чтобы отказываться от помощи. Ганимеду же было интересно понаблюдать за своими студентами вне стен Академии, хотя можно сказать, что он завидовал этим студентам, безумно завидовал. Его обучением занималась мать и дядя, где-то далеко строгим наставником выступал дед, который больше походил на бога, чем на родного человека, а потому он долгое время был лишён круга единомышленников и вот таких приятных посиделок, всё его окружение ограничивалось старшими сестрой и братом, и о Моме он вспоминать не любил до сих пор. Просто вычеркнул эти воспоминания, хотя бабушка, мама и Гера в один голос твердили, что Мом буквально стал другим человеком. Обновив всем напитки, Гани присмотрелся к кофе с ликёром, но всё же отказался от этой идеи, принимать алкоголь даже в таких малых дозах при студентах — вопиющее нарушение приличий, он и так уделяет этой троице слишком много внимания. Лорелейн, сидящая напротив преподавателя, нервно накручивала на палец тонкую прядь медных мелких кудряшек, выбившуюся из высокой прически. — Прочитаете нам, что-нибудь, мистер Бейтс? — Уточнил Ганимед, пригубив весьма неплохой чай на травяном сборе. — На площади вы были значительно смелее. — Давайте лучше я, — девушка прочистила горло, оправила длинную нитку бус, лежащих на груди, и начала: — Неудержимый, властный, влажный, Весельем белым окрылён, Слепой, безвольный ― и отважный, Он вестник смены, сын Времён. В нём встречных струй борьба и пляска, И разрезающе остра Его неистовая ласка, Его бездумная игра. И оседает онемелый, Усталый, талый, старый лед. Люби весенний ветер белый, Его игру, его полёт… Её тонкое лицо во время чтения преобразилось, она как-то по особенному щурила глаза, будто из темных окон их уже слепило яркое весеннее солнце, которого девушка так ждёт. Проступил насмешливый взгляд, до этого скрытый смущением из-за случившейся ситуации, она вся будто расцвела, поэтому Ганимеду было интересно наблюдать не только за самой Лорелейн, но и за открывшими рты от такой красоты парнями. Блэквуд теперь с особенным интересом будет следить за этой троицей в коридорах, чтобы понять, кому из студентов отдаст предпочтение рыжеволосая некромантка. Для неё ситуация была весьма удобной: двое завидных женихов всегда под боком и рады помочь в любой, даже самой сумасбродной идее. — Весьма и весьма недурно, ваш стиль мне ближе, чем несомненно энергичные и призывающие к действию, но всё же жестковатые выражения мистера Бейтса, — Ганимед украл с общей тарелки несколько печений с клубничным джемом и переложил их ближе к себе. — Соскучились по теплу и весне? — Честно сказать, ужасно мёрзну в своей комнате по ночам, никакого спасу нет. Постоянно кажется, что откуда-то дует, — вздохнула девушка, грея руки о кружку с горячим чаем. — Если это дует не с окон, в чём я сильно сомневаюсь, обратитесь к коменданту за дополнительным одеялом или сходите к лекарю, может быть, какие-то витамины для поддержания здоровья вам и выпишут, — предложил Гани, но не стал добавлять, что, судя по взглядам, за столом целых два претендента, чтобы согреть Лорелейн в долгие холодные ночи. Ох уж эти старшекурсники со своими юношескими влюблённостями. — У меня тоже есть, правда, немного сыровато, но — вдруг слишком громко произнёс Ричард и тут же смолк, оглядывая своих слушателей: — Мечты и слезы, Цветы и грезы Тебе дарю. От тихой ласки И нежной сказки Я весь горю. А сколько муки Святые звуки Наносят мне! Но силой тертой Пошлю все к черту. Иди ко мне. — И как всегда о любви, — покачал головой Бейтс, видимо, вспоминая никогда не заканчивающийся между друзьями спор. — А о чём же ещё писать, как не о любви? — вопрошающе глянул на Криса Ричард. — Как мне кажется, твоё последнее «Послушайте!» тоже о любви, только не к конкретному человеку, а будто бы ко всему миру разом. — Вот оно, единственное утешение в жизни — любовь! — многозначительно произнёс Ганимед, устраиваясь поудобнее в своём уголке и наслаждаясь словесной баталией, которую вызвал, затронув тему, точно бередившую сердца молодого поколения.